«Почему мне кожу протирали маслом, а не водой? Почему человека клонит ко сну после обеда? Кто такой был Ловаши? И что такое сон? — размышлял мальчик, глядя на свою правую руку, которой он натягивал лук, и до сих пор чувствовал, как тетива режет ему пальцы. — Сон тоже реальность? Или нет?»
Он начал внимательно рассматривать свою кисть, и взгляд его задержался на ногтях с траурной каймой. «Какие грязные», — удивился он, но не вспомнил о щеточке для ногтей и, к сожалению, не подумал, что грязные ногти — это реальность.
— Дюла! — позвала с порога тетя Нанчи. — Дюла!
Наш Плотовщик неохотно отозвался и, срывая листочки с кустов смородины, побрел к дому.
«Тетя Нанчи всегда найдет повод покричать!» Но он тут же забыл о своей досаде.
— Из сельхозкооператива принесли резиновые сапоги. Примерь. Если не впору, их поменяют. Дядя Иштван прислал.
Дюла сразу вспомнил о Матуле. Только старик мог сказать дяде о раскисших сандалиях и изрезанных осокой, таких тощих ногах.
— Впору. Спасибо, тетя Нанчи. В самый раз.
— Не мне спасибо, сынок, а твоему дяде — это он купил. Да и Матула, конечно, приложил тут руку. У тебя же ноги точно кошки изодрали. А Матула тебе ничего про сапоги не сказал?
— Нет.
— Вот видишь, какой он! Заходит сюда иногда и сидит как глухонемой. Уставится в угол и курит, а потом понадобится мне что-нибудь, а он уже тащит. Но и тогда обронит два слова и опять замолчит. «Вот рыба, — говорит он. — Не соскабливай с нее чешую, а сдери кожу. Жир в нее не клади». Учит меня готовить. Меня! Как-то раз принес рыбу, усача: «Икру выкинь, она ядовитая», — говорит мне. Мне! А потом рта не раскроет.
«Ага! Как видно, и Матула — подданный кухонной империи тети Нанчи, — подумал Дюла, притоптывая новыми сапогами. — Он не обращает внимания на ворчание старухи. Тетя Нанчи бранится, а Матула улыбается, смотрит только, не засорилась ли его трубка».
— Не найдется в кладовке кусочка тонкой проволоки? Надо бы прочистить чубук.
И старушка идет искать проволоку.
Но случается, что она даже хвалит старика.
Матула приносит кошелку, которую он сам сплел.
— Старая-то порвалась.
— Вот уж спасибо, вот спасибо. Я как раз собиралась попросить тебя. Такую аккуратную кошелку, кроме тебя, никто не сделает.
— Какая уж получилась…
Боясь рассердить тетю Нанчи, Дюла решил не упоминать лишний раз о старике. Сам он был в восторге от новых сапог. Ходить в них оказалось очень удобно.
— Я напишу папе, дядя Иштван, чтобы он отдал вам деньги за сапоги, — сказал он вечером дяде, благодаря его за обновку.
— Незачем! На два месяца ты стал моим сыном, но если тебя это не устраивает…
— Устраивает!
— Или ты скучаешь по дому…
— Нет, нет! — испугался Плотовщик. — Я только думал…
— Давай договоримся: о тебе сейчас заботятся три отца, настоящий, дополнительный и названый. Честно говоря, ты должен быть доволен. Придет за тобой завтра на заре названый отец?
— Обещал.
— Прекрасно. Смотри больше не обгорай. Не снимай рубашку, а то будет очень больно. Если возвращаться каждый день домой будет утомительно, так можешь приходить раз в неделю. И если тебе нравится жить в камышах, живи там.
— Его заедят комары, — вмешалась тетя Нанчи.
— Это их дело.
— Дюла расчешется до крови.
— Это его дело. Матулу они жрут семьдесят лет, а он целешенек.
— У меня есть мазь от комаров, — сказал обрадованный Плотовщик, жаждавший приключений; вмешательство старушки он находил теперь излишним.
— Возьмите несколько одеял и пальто. Ночи прохладные, и дождь может пойти.
— А что он есть будет? — воинственно спросила тетя Нанчи.
Тетя Нанчи даст Матуле всякой всячины — и сала, и свиного жира и прочего. Даже перца не забудет. Ловите рыбу. С Матулой ты не пропадешь. А если соскучишься, так придешь домой.
— Не соскучусь! Я сам хотел попроситься, только боялся. Дядя Иштван, можно мне взять с собой книгу Ловаши?
— Бери хоть все, что найдешь дома. Дюла засмеялся.
— Что ты смеешься?
— Куда столько, — вывернулся смущенный Плотовщик, потому что перед его мысленным взором всплыла «Семейная переписка», «обожаемая сударыня» и вычеркнутая Ирма. — Мне хватит одной книги.
— Хорошо. Старик был моим наставником, и я его до сих пор крепко люблю. Он много бродил в камышах и может нарассказывать всяких историй. А теперь пора спать. Прихватите и палинки на случай холодного ливня. А поранитесь, она тоже пригодится.
В эту ночь Дюла спал беспокойно, ему снились сумбурные сны — кузнечики и букашки, так как кожа у него зудела. Не раз ему чудилось, будто Матула стучит в окно. Но это кошка охотилась на чердаке за мышами. А когда потом старик действительно постучал в окно, Дюла спал так крепко, что Матуле пришлось долго колотить по ставне.
— Эй, лошади забрались в овес!
— Что? — испуганно подскочил наш друг, но тут же собрался с мыслями. — Иду, дядя Матула!
На полу в кухне лежал битком набитый рюкзак.
— Добрая душа Нанчи! — Матула указал на рюкзак. — Я понесу его, а то натрешь себе плечи.
Тут из кладовки вышла тетя Нанчи с двумя банками в руках.
— Вот еще две банки компота. Дюла его любит.
— Если любит, так пусть сам и тащит. В мешке больше нет места.
— А для палинки нашлось?
— Это лекарство, а от компота у людей только брюхо болит. Словом, если Дюла хочет, пусть тащит. Впрочем, с него хватит и двух шерстяных одеял.
— В другой раз возьмем, тетя Нанчи.
Старушка сердито посмотрела на Матулу, однако это его не смутило.
— Пора идти, — сказал он. — Дай бог тебе здоровья, Нанчи! Жареные цыплята в тот раз были знатные.
Пока Плотовщик прощался со старушкой, огромный рюкзак уже пересекал двор, хотя воробьи еще не открыли своего утреннего заседания. Сад, прохладный и тихий, будто хранил ночные тайны; ручей, журча, стремительно прыгал по камушкам, словно до наступления утра намеревался успеть куда-то, а тропка за садами манила вырядившегося в новые сапоги Дюлу как старого знакомого.
— Не тяжело вам, дядя Матула?
— Понятно, тяжело. Сам хочешь нести?
— Если бы я только мог.
— Чего тогда спрашивать?
Плотовщик понял: вопрос его был пустой вежливостью. Или, может быть, он ожидал, что Матула тоже ответит вежливо: «Что ты! Мешок совсем легкий, как пушинка».
И он разочаровался бы в своем названом отце, потому что и слепому видно, что рюкзак тяжеленный. Но тогда зачем было спрашивать? Зачем?
«Ты олух!» — сказал себе Лайош Дюла и намотал на ус, что от пустых разговоров мало проку. Он замолчал, понимая, что человеку с тяжелой ношей не до переливания из пустого в порожнее.
Теперь уже мальчику были знакомы рассветные запахи, и он с закрытыми глазами мог бы сказать, что они проходят по кукурузному или конопляному полю или же поблизости от скошенной люцерны.
На большой вяз он посмотрел как на старого приятеля, только что не поздоровался с ним. На коре старого дерева время оставило свои тайные знаки, и Дюле хотелось спросить Матулу, сколько лет вязу и почему он стоит так одиноко. Но он смолчал, и большой рюкзак продолжал равномерно покачиваться перед ним.
За дамбой тысячи птиц начинали свой день пространной, но тихой беседой, в которой различались надтреснутые голоса цапель, шиканье лысух и гиканье поганок; а на сухой ветке прибрежной ивы каркала серая ворона, зовя своего родича, но его дальний ответ трудно было расслышать.
Дюле теперь уже было знакомо и рассветное дыхание камышовых зарослей, и тяжелый запах болота, а острые листья осоки беспомощно лизали скользкие резиновые сапоги. Широкие голенища надежно защищали исцарапанные ноги, и наш Плотовщик нарочно наступал в лужи, где позавчера размокли и испортились его сандалии.
Услышав плеск воды, Матула оглянулся:
— Хороши сапоги?
— Очень, дядя Матула. Спасибо, что сказали дяде.
— Не стоит благодарности. Я сказал потому, что здесь они сгодятся. Ну, пойдем дальше. Леший возьми этот мешок, хорошо бы его поскорей скинуть.
Когда они поднялись на дамбу, за ней бушевал ураган птиц, но Матула даже не посмотрел в ту сторону и остановился совсем по другой причине.
— Видишь?
— А что это, дядя Матула?
— Мускусная крыса. Ондатра.
Переплывавший реку зверек с коротким и широким туловищем исчез в камышах на том берегу.
— Кусается?
— Если ее схватить. Тогда все крысы кусаются.
— Что она ест?
— Что попадется. Да все: жуков, раков, улиток, даже свеклу и кукурузу. Очень любит пшеницу. Если посеют на берегу пшеницу, опустошит все поле. Но шкурка у ондатры просто загляденье. Двуглазку прихватил?
— Ой, забыл, дядя Матула!
— А ведь я тебе говорил, верно? Значит, у тебя в одно ухо влетело, в другое вылетело.
