Читаем без скачивания Капабланка - Василий Панов

Что касается моих планов на будущее, то я решил проявить такую самоотверженность и доказать, что могу с честью встретиться с любым игроком. Я хочу играть матч-реванш в Нью-Йорке и надеюсь, что Нью-Йорк организует его.

В заключение, — спохватывается Капабланка, — я обязан воздать должное моему противнику. Я отнюдь не хочу умалять его достижение. В каждой партии он проявлял огромную силу воли, упорно искал победы и цепко защищался. Без сомнения, в этом матче он играл лучше меня, и то, что показал Алехин, заслуживает полного восхищения".

Несмотря на стандартный финальный комплимент Алехину, приведенная цитата производит тяжелое впечатление. С одной стороны, Капабланка «ослабел», с другой — во всех стадиях партии играл лучше Алехина, а проигрывал случайно, упуская шансы, которых хватило бы «на выигрыш двух матчей». И просто поражает, как Капабланка раньше не понимал, что к матчу надо долго и тщательно готовиться и соблюдать строго спортивный режим. Это вовсе не какая-то «самоотверженность» — это обязанность чемпиона мира по отношению и к публике, и к противнику, и к самому себе, и — главное! — к шахматам.

Теперь его терзало позднее раскаяние. Если бы Капабланка проиграл Алехину после должной подготовки, его совесть была бы чиста и он мог бы утешать себя мудрыми словами: «Я сделал все, что мог. Кто может, пусть сделает больше!». Но и этого утешения он лишился по собственной вине.

Не нова и мысль, что шахматы близки к своему концу — «ничейной смерти». Как читатель помнит, ее высказал Ласкер после проигрыша матча Капабланке. В 1929 г. кубинец предложил такую реформу, чтобы «спасти» шахматы: расширить доску до ста клеток и ввести по четыре добавочные фигуры для каждой стороны: по две пешки и по два новых «зверя» — один ходил бы как конь и ладья, другой — как слон и конь.

По поводу этого Алехин писал, что «такие проекты всегда выдвигаются шахматистами, утратившими мировое первенство».

Неуместным оказался и другой шаг Капабланки. Спустя десять дней по окончании матча он пришел к новому чемпиону мира и стал его уговаривать играть матч-реванш на иных спортивных условиях. Алехин отказался от изменения регламента. Пренебрегая этим, Капабланка 10 февраля 1928 г. направил председателю Международной шахматной федерации (ФИДЕ) Рюэбу письмо, копию которого послал Алехину. Экс-чемпион мира предлагал ограничить количество партий матч-реванша шестнадцатью, так как «иначе может случиться, что матч никогда не кончится или будет так долго длиться, что его результат будет зависеть исключительно от физической и умственной выносливости противников». Это был недвусмысленный и малоприятный для Алехина намек, что его победа в Буэнос-Айресе была следствием не лучшей игры, а «выносливости».

Капабланка в письме Рюэбу предлагал также изменить матчевый контроль времени на 30 ходов на два часа каждому партнеру и играть только четыре часа в день с двухчасовым перерывом партии на обед, то есть именно то, чего хотел Ласкер в 1911 г. и чем сам Капабланка тогда возмущался.

Как и следовало ожидать, письмо возымело обратный эффект. Алехин ответил Рюэбу, что будет играть матч лишь на тех же условиях, что и первый. Это было правильное решение. Да и сам Капабланка еще в 1911 г. писал Ласкеру, что «чемпион мира обязан защищать свое звание на тех же условиях, на каких выиграл матч у своего предшественника».

Получив подробный, тщательно аргументированный ответ Алехина, опубликованный также в шахматной печати, Капабланка решил пока ничего не предпринимать для устройства матч-реванша. Не то экс-чемпион мира выжидал мнения общественности об ответе Рюэбу, которая, однако, поддержала не его, а Алехина, не то хотел сначала продемонстрировать свою мощь в очередном международном турнире. Это тоже было ошибкой.

ГОДЫ «ШТУРМА И НАТИСКА»

В 1928–1929 гг. Капабланка играл так много, как никогда раньше. Однако выступления кубинца после утраты им звания чемпиона мира не оправдали ни его надежд, ни чаяний его друзей. Капабланка играл успешно, брал высокие и даже первые призы, достигал результатов, завидных для любого маэстро, но было очевидно, что он — не прежний Капабланка! Проигрыш матча на мировое первенство является таким тяжелым ударом по нервам и психике шахматиста, от которого можно с грехом пополам оправиться, но нельзя достичь былого совершенства. Достаточно кроме Капабланки назвать Цукерторта, Стейница, Алехина, Эйве, Смыслова, Таля, Петросяна, чтобы убедиться в справедливости этого утверждения. Только Ласкер благодаря исключительной силе воли и философскому отношению к борьбе выдержал удар, тем более что тогда он был уже стар и сознавал, что годы берут свое.

Что касается Ботвинника, то у него было особое положение, так как при встречах со Смысловым и Талем ему через год был гарантирован матч-реванш. Поэтому он не так переживал поражение в матче, а мог его рассматривать как первую половину соревнования, вторая половина коего последует через год, а потому есть все возможности учесть уроки поражения и вернуть звание чемпиона мира.

К тому же побежденного чемпиона мира перестают бояться даже те, кто были его постоянными «клиентами». Магическое обаяние титула шахматного короля исчезло, он уже не носитель «чуда» (как однажды Капабланка охарактеризовал звание чемпиона мира).

Капабланка старался вернуться к своему прежнему яркому разностороннему стилю, но не смог. В сорок лет трудно перестраивать себя! Иногда он играл, как в годы своего расцвета, но иногда на него нападала творческая апатия, выражавшаяся в коротких бесцветных ничьих. Его нервы уже не выдерживали напряжения длительной обоюдоострой борьбы. Он (при его феноменально быстром мышлении!) стал попадать в цейтнот, допускал промахи в дебюте и просчеты в миттельшпиле.

В августе 1928 г. Капабланка впервые после матча с Алехиным выступил в небольшом, но сильном турнире в Киссингене. Там еще играли Боголюбов, Рубинштейн, Нимцович, Эйве, Тарраш, Рети, Маршалл, Шпильман и др. Капабланка вышел на второе место, позади Боголюбова. Хотя он выиграл у победителя (см. партию №49), но проиграл Шпильману, а в остальных девяти партиях сделал шесть ничьих. Шпильман после турнира писал, что «Капабланка не стоял на должной высоте в знании новейших вариантов. Кроме того, он больше не играет со свойственным ему ранее спокойствием, а иногда проявляет излишнюю торопливость». Перечислив ошибки экс-чемпиона мира в турнире, Шпильман указывал, что «в игре Капабланки такие явления были крайне редки и потому заслуживают особенного внимания. Они показывают, что Капабланка больше не является работающей с абсолютной точностью машиной, но что он — шахматист со всеми человеческими недостатками и слабостями». Это писал тот самый человек, который год назад утверждал, что Капабланка непобедим! Развенчивание шло полным ходом.

Этот относительный неуспех имел для экс-чемпиона тяжелые последствия.

8 октября 1928 г. Капабланка наконец собрался послать вызов Алехину на матч-реванш «на основе лондонских условий 1922 г.», то есть уступив по всем пунктам, но получил неожиданный ответ, что он опоздал, так как Алехин уже принял вызов Боголюбова от 28 августа (турнир в Киссингене закончился 24 августа).

Можно только пожалеть, что Капабланка так долго тянул с вызовом, не используя своего преимущественного права на матч-реванш... Он дал возможность подменить его более желательным и более легким противником. К тому же Алехин не упустил случая уязвить Капабланку; по окончании турнира он писал (точь-в-точь как сам Капабланка о Ласкере после турнира в Нью-Йорке в 1924 г.!): «Капабланка в Киссингене играл не лучше, чем в Буэнос-Айресе, да и вообще я глубоко убежден, что это для него невозможно».

После всего этого натянутые отношения между Алехиным и Капабланкой превратились в откровенно враждебные. Они не разговаривали друг с другом и даже не кланялись.

Конечно, прискорбно, что вражда двух великих шахматистов помешала осуществлению интереснейшего соревнования. Разъяренный Капабланка сделал бы все возможное, чтобы добиться победы в матч-реванше, но и Алехин в период 1927–1934 гг. был в такой блестящей форме, что мог рассчитывать на выигрыш с таким же, если не более убедительным, счетом, как в матче 1927 г. С другой стороны, Алехин понимал, что если он паче чаяния проиграет матч-реванш, то нового, третьего, матча ему не добиться.

Как переживал Капабланка срыв матч-реванша, видно из письма одного датского шахматиста, присланного в декабре 1928 г. редактору-издателю московского журнала «Шахматы» Грекову.

«Во время пребывания Капабланки у нас мне не раз приходилось бывать в его обществе. Он очень мил, любезен, в полном смысле очарователен. И чувствуется, что он очень неравнодушен к своей популярности. Если к нему присмотреться, то он отнюдь не „шахматная машина“, а пылкий и очень честолюбивый человек. Что касается матча за мировое первенство, то он высказывает твердую уверенность, что снова станет чемпионом мира. Однако у него совершенно нет спокойного отношения к этому вопросу. При одном упоминании имени Алехина он краснеет; достигнутая светским воспитанием и самообладанием выдержка пропадает, и выявляется страстный южанин. К Алехину он, по-видимому, чувствует сильную антипатию. При таких настроениях трудно верить в его победу над Алехиным, не говоря даже о силе игры».