Гоффер потянул его за рукав.
— Позвольте мне, майор.
— Не будь дураком, — холодно сказал Риттер.
Он пошел прочь, в темноту, неожиданно рассердившись на себя не меньше, чем на Гоффера. Главный сержант имел добрые намеренья, он знал это, но временами… Возможно, они были вместе слишком долго.
Он мысленно считал шаги, когда шел. Наконец он остановился и вставил патрон. Было тихо за исключением глухого гула орудий, и когда заработал двигатель самолета, звук показался оглушающим.
Риттер поднял ракетницу и выстрелил. Спустя пару секунд сигнальная ракета начала опускаться на парашюте, осветив авеню, всего на несколько мгновений, холодным белым сиянием.
В шестидесяти-семидесяти ярдах впереди на авеню стали видны два русских танка и с полроты пехотинцев. Риттер увидел белые лица, услышал возбужденные голоса, повернулся и побежал изо всех сил к самолету.
Они подобрали Риттера уже во время движения, Штрассер держал открытой дверь, а Гоффер ухватил его за шиворот. Русские начали стрелять.
Риттер оказался в кабине на четвереньках, но Бергер возбужденно закричал:
— Свет! Мне нужен еще свет!
Риттер выхватил из коробки еще патрон. Самолет разгонялся по авеню, его хвост задрался, но пришел в движение и один из танков. Бергеру пришлось резко уклониться в последний момент, конец правого крыла едва не коснулся башни танка, и на мгновенье показалось, что он потерял контроль над самолетом.
Но секундой позже он вернулся на прежний курс. Риттер высунул в окно руку и выпустил ракету. В ее внезапно вспыхнувшем свете «Виктори Колон» показалась ужасающе близкой, но Бергер решительно продолжал разбег. Из-за встречного ветра самолет немного отклонился вправо, и Бергер немного подкорректировал направление рулем поворота.
И вот они уже в воздухе, оторвались от дорожного покрытия под градом пуль, «Виктори Колон» бросилась им навстречу.
— Мы врежемся! Врежемся! — крикнул Гоффер, но Бергер упрямо держал направление, не желая жертвовать тягой, ради высоты. И только в последний момент, он оттянул колонку управления на себя до предела, направив самолет резко вверх, пролетев над вершиной колонны в пятнадцати-двадцати футах.
— Слава Богу! Нам удалось это. Просто поразительно, — сказал Штрассер.
— Неужели вы во мне сомневались, рейхсляйтер? — Хайни Бергер засмеялся, не заметив из-за испытываемого им возбуждения, что проговорился, выполнил разворот вправо и пролетел над крышами того, что осталось от Берлина.
Это произошло примерно в то же время, когда часовой у выхода из бункера на Герман-Герингштрассе услышал шум приближавшейся машины. Штабная машина остановилась перед въездом на бетонный пандус. Водитель, темная фигура во мраке, вышел из машины и пошел вперед.
— Назовите себя! — потребовал часовой.
Борман вошел в круг света от лампы. Часовой вытянулся.
— Простите, рейхсляйтер. Я не понял, что это вы.
— Плохая ночь.
— Да, рейхсляйтер.
— Но скоро все будет хорошо. Для всех для нас. Вы должны в это верить.
Борман похлопал его по плечу и пошел вниз по пандусу, в темноту.
Восемь
Напряжение, ощущавшееся в самолете, рассеялось не сразу, поскольку, пока они летели над Берлином, русская артиллерия, казалось, вела за ними охоту. Во многих районах города разгорались пожары, и в темноте слышался треск электрических разрядов, когда снаряды один за другим поражали цели.
— Такое не забудешь, не так ли, майор? — сказал Штрассер, глядя вниз, наблюдая процесс полного уничтожения. — «Сумерки богов».
— Нам, для полного удовольствия только партитуры Вагнера и не достает, — сказал Риттер. — Нас, немцев, добросовестно тренировали ценить совершенство.
— О, могло быть хуже, — возразил Штрассер. — Мы могли оказаться там, внизу.
Что-то ударило в фюзеляж, самолет сильно тряхнуло.
— Зенитки! — крикнул Бергер. — Снижаюсь!
Он неожиданно и круто бросил самолет в штопор, который длился, казалось, вечность. Рев двигателя достиг предельной высоты, и, наконец, и только тогда, когда разрывы оказались, действительно, очень близко, Бергер потянул на себя колонку управления, и выровнял машину.
Гоффер едва успел отвернуться, как у него открылась сильная рвота. Штрассер сказал с едва заметным презрением в голосе:
— У вашего главного сержанта желудок этого не принимает.
— И что? — спросил Риттер. — Мне говорили, что гранд-адмирал Денитц страдает морской болезнью каждый раз, как выходит в море, но он величайший моряк Германии.
Постепенно пожары и вспыхивающие на земле точки взрывов растворились в ночи. Бергер прокричал, чтобы его услышали на фоне рева двигателя:
— Вот что я вам скажу: мы выбрались. Никогда не думал, что у нас получится. Ни секунды.
— Вы молодец, — похвалил Штрассер. — Прекрасный образец летного мастерства.
Риттер сказал, неожиданно почувствовав раздражение.
— Еще не выбрались из леса.
— Чепуха, — прокричал Бергер. — Дальше все пойдет как по маслу.
И он оказался прав, при тех общих условиях для них все складывалось наилучшим образом. Они летели сквозь ночь на высоте пятисот футов, в темноте, в проливной дождь. У Бергера с губ не сходила легкая улыбка, он явно был собой очень доволен.
Гоффер уснул. Штрассер, занявший место рядом с Бергером, делал записи в своем дневнике, пользуясь светом от панели управления. Риттер курил сигарету и, наблюдая за ним, задавался вопросом, что вершится в голове, за этим спокойным невыразительным лицом, но занятие казалось бессмысленным. Такая же напрасная трата времени, как поиск ответа на вопрос: какого черта он здесь оказался.
Как в шахматной партии. Делаешь ответный ход в зависимости от предыдущего хода. Совершенно открытая ситуация. Нет возможности узнать, чем кончится, пока не кончено. В сущности, какое это имеет значение? Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
Проснулся он мгновенно, как только рука коснулась его плеча. Штрассер сказал:
— Мы рядом с Плауэном. Бергер пытается разбудить посадочную полосу.
Риттер посмотрел на часы и с удивлением увидел, что уже три. Он обратился к Гофферу:
— Как ты себя чувствуешь?
— Лучше, майор, гораздо лучше. Травить больше нечем. Я всегда плохо переносил полеты, любые полеты. Помните тот транспортный самолет, на котором нас вывезли из Сталинграда?
Бергер говорил, используя микрофон на горле:
— Рыжая лисица, это Валгалла. Вы меня слышите? — Ответом был только треск статических помех. Он попытался снова, покрутив один из циферблатов. — Рыжая лисица, это Валгалла. — В следующее мгновенье пришел голос, перекрывший статический шум.
— Валгалла, это рыжая лисица. Слышу вас с интенсивностью пять.
— Я сажусь на дозаправку, в соответствии с договоренностью. Какая у вас ситуация?
— Сильный дождь, легкий наземный туман, видимость приблизительно 150 ярдов, мы поставим для вас посадочные огни.
— Все прелести домашнего уюта, — сказал Бергер. — Спасибо. — Прошла минута, и в темноте по правому борту вспыхнули две параллельные линии огней. — Я вижу вас теперь, — сообщил Бергер. — Иду на посадку. — Он развернулся по ветру и начал снижение.
Риттер спросил:
— Мы здесь задержимся?
— Ровно настолько, сколько нужно для заправки баков, — ответил Штрассер. — Нам еще далеко лететь.
Они снижались среди дождя и тумана навстречу огням, неожиданно взвизгнули шины при ударе о землю, когда Бергер усилил торможение, самолет замедлил свой бег, хвост опустился.
И тут у Бергера вырвался крик изумления, поскольку грузовики, которые появились из темноты с обеих сторон и неслись к ним, имели на бортах нарисованные красные звезды.
— Прочь отсюда! — крикнул Штрассер.
Бергер увеличил обороты двигателя. Солдаты в грузовиках сразу начали стрелять. Пулей разбило одно из боковых окон. Риттер взял «Шмайсер» и, выставив его в окно, послал длинную очередь. В это время они уже снова разбегались по взлетной полосе, грузовики старались держаться с ними вровень, но эту гонку они проиграли. Бергер взял на себя колонку управления, и самолет пошел на подъем, во тьму.
Они поднялись на три тысячи футов. Штрассер спросил:
— Что теперь?
В первый раз он утратил хладнокровие и выглядел, действительно, обеспокоенным. В силу непонятных причин, это показалось Риттеру утешительным до странности.
— В данный момент я с точностью знаю только то, что топлива у меня осталось на сорок минут, и это включает резервный бак, — сказал Бергер. И в этот кризисный момент он обратился к Риттеру. — Посмотрите по местной карте «Люфтваффе», она сверху. Что есть вблизи наших рубежей в пределах пятидесяти миль к югу отсюда.
Риттер разложил карту на коленях и включил свой фонарик.
