Читаем без скачивания Под крыльцом - Кэти Аппельт

Она знала, что не сможет насильно заставить Ночную Песню вернуться в змеиную кожу. Ночная Песня должна была сделать это добровольно. Если она не согласится, то ничто не поможет. Даже если Праматерь обовьётся вокруг нее всем своим мощным телом и утащит в воду, она просто утонет в ручье. Поэтому нужно убедить Ночную Песню вернуться по собственному выбору. И теперь придётся убеждать её покинуть не только мужа, но и дочку.

Пока Праматерь размышляла, в её памяти всплыли слова аллигатора: «А Ночная Песня знает правило? Знает, что, вернувшись снова в змеиную кожу, она уже никогда не сможет обрести человеческий облик? Обещай, что ты скажешь ей об этом до того, как она сделает выбор!»

«Вздор!» — подумала Праматерь. Какое ей дело до того, знает Ночная Песня правило или нет? Все эти годы ей было важно лишь одно — вернуть её! Любой ценой! Она вовсе не собиралась выполнять обещание, которое дала своему другу, Царю-аллигатору. Она вовсе не считала, что это будет предательством с её стороны. Просто необходимость. Так нужно, чтобы вернуть себе свою дочь.

Она снова взглянула на противоположный берег. Вот они. Теперь их стало трое. Вот Ночная Песня. Рядом с ней девочка. И мужчина. Зоркий Сокол!

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!!!

В мире всё идёт своим чередом. На стволах деревьев каждый год прибавляются кольца. Капли дождя снова и снова падают на пыльную землю. Солнце восходит на востоке и садится на западе. Скоро и у Пака всё пошло своим чередом.

По утрам он просыпался в своей уютной маленькой норе и ждал, когда к нему заглянет первый луч солнца. Тогда он спешил к ручью, чтобы напиться.

После утренней охоты он устраивался вздремнуть, отыскав пятно солнечного света. Потом снова шёл охотиться, а потом опять дремал на солнышке. Охота. Отдых. Охота. Отдых. Под конец дня Пак забирался в нору, сворачивался клубочком и засыпал до утра.

Когда всё идёт своим чередом, это неплохо. Это создаёт чувство уверенности. Каждый вечер Пак возвращался в нору и ждал, когда тёмная-тёмная ночь укроет его чёрным одеялом. Тогда он засыпал, зная, что солнышко непременно разбудит его рано поутру. Он знал это так же точно, как то, что вечером его обязательно убаюкает темнота.

Но однажды ночью он внезапно проснулся, проспав всего несколько часов. Он перевернулся на другой бок и растерянно моргнул. У входа в нору было светло. Что случилось? Неужели солнышко сегодня встало так рано? Почему оно появилось в такое странное время и в таком странном виде? Почему из золотого оно вдруг стало серебряным?

Взрослые и более опытные кошки конечно же сразу бы разобрались, в чём тут дело, но котёнок Пак ещё ни разу не видел луны. Ведь раньше по ночам он мирно спал под крыльцом покосившегося дома.

Серебристый свет, проникавший в норку Пака, так и манил наружу. Этот другой свет, непохожий на жёлтый свет солнца, завораживал котёнка. Пак совсем его не боялся. Он встал, потянулся и выглянул наружу. У него захватило дух. Весь лес был залит серебряным сиянием. Сквозь ветви деревьев он разглядел узкий серп молодой луны. Если бы Пак мог увидеть своё отражение, то заметил бы, что у него на лбу блестит и переливается точно такой же, но только совсем крохотный белый полумесяц.

Он подошёл к ручью и взглянул вниз на быстро бегущую воду. На её поверхности танцевали лунные лучи. Даже противоположный берег, обычно погружённый в темноту, был залит серебристым светом.

Вдруг у воды Пак заметил тёмную тень. Шёрстка у него на спине встала дыбом. Надо спасаться! Бежать! Скорей назад, в укрытие! Но тут он понял, что животное находится на том берегу ручья. Тогда он снова сел и стал наблюдать. Тень вплотную подошла к ручью, за ней другая, ещё и ещё…

Когда тени оказались у самой кромки воды, их вдруг осветил луч света. Опоссумы! Конечно же Паку доводилось раньше видеть опоссумов. Его даже чуть не назвали в их честь. У ручья был один опоссум побольше и двое совсем маленьких. Наверное, мама пришла на водопой с детишками.

В серебристом свете луны Пак смотрел, как всё семейство жадно пьёт солоноватую воду. Наконец мама-опоссум отошла от ручья и стала умываться, пока дети резвились, гоняясь друг за другом и поднимая фонтаны брызг. Они долго играли в салочки, бегали по берегу, катались по земле большим шерстяным клубком, потом вскакивали и принимались весело тузить друг друга. Они несколько раз с визгом пронеслись мимо своей мамы, которая закончила умываться, подозвала малышей и принялась чистить их. Пак сидел и смотрел, как она заботливо вылизывает их от кончика носа до кончика хвоста.

Он вдруг опять почувствовал нестерпимый зуд. Кожа под грязной, слипшейся шубкой отчаянно чесалась. Он почесал за ухом задней лапой, но это не помогло. Тогда он принялся кататься по земле, освещённой лунным светом. Ему так не хватало мамы, которая вылизала бы его своим шершавым языком. Ему не хватало сестрёнки, которая вылизала бы ему лобик и холку. Ему не хватало Рейнджера, который сразу бы отмыл его своим огромным языком. Для такого маленького котёнка это было всё равно что принимать ванну.

Паку так их не хватало!

Ему не хватало его семьи, его родных. Он посмотрел на серебристую воду, которая отняла у него маму. Он знал, что мама исчезла в ручье. Но это знание не могло его утешить. Он снова взглянул на тот берег. Где же они? Где Сабина и Рейнджер? Наверное, они тоже волнуются о нём, скучают по нему. Почему же Рейнджер ни разу не позвал его? Почему он не залаял, не завыл, не запел свой собачий блюз? Если бы Рейнджер подал голос, Пак тут же отыскал бы их.

Мама-опоссум закончила умывание, подозвала детишек, и они все вместе направились обратно, к тёмному густому лесу.

А в это время на том берегу ручья, там, где посреди леса стоял покосившийся дом, Сабина выскользнула из-под крыльца и взглянула в ночное небо. Она смотрела на узкий серп луны. Он висел посреди чернильно-чёрного неба, и от него струился яркий серебряный свет.

«Пак», — подумала она.

Серебристый полумесяц напомнил ей о Паке.

Гнев похож на грозовую тучу. Гнев отбрасывает тень, которая накрывает всё кругом, гнев припорашивает всё тонким слоем чёрного пепла. Тысячу лет назад Праматерь, охваченная гневом, смотрела с другого берега ручья на Ночную Песню, Зоркого Сокола и их маленькую дочку. Они стояли втроём, обнимая друг друга. Если бы Праматерь не была ослеплена гневом, она, быть может, смогла бы заметить что-то новое, и это новое могло бы принести ей много радости.

Если бы Праматерь была спокойнее и мудрее, она бы поняла, что беспокойство, возникшее у неё при виде девочки, — это начало новой любви. Нежной любви бабушки к внучке, любви столь же древней, как деревья, и ветер, и звёзды. В тот момент она могла бы ещё передумать. Она могла бы повернуть назад и возвратиться в своё тёмное логово возле заболоченной протоки. Она могла бы порадоваться за дочь, которая счастлива со своей семьёй. Она могла бы смягчиться, могла бы простить, могла бы уйти, прошептав на прощание:

— До свидания! Счастья тебе, любимая!

Она могла бы выбрать любовь.

Но Праматерь давно позабыла о любви. Так давно, что даже не узнала её, когда та вдруг охватила её при виде дочки и внучки. Праматерь пожирало эгоистическое желание. Ненасытное желание безраздельно завладеть Ночной Песней.

Её массивное тело свернулось тугим кольцом, словно гигантская пружина в часовом механизме, готовая в любой момент распрямиться для удара.

На том берегу трое, взявшись за руки, повернулись и пошли прочь от ручья. Прочь от Мокасиновой Праматери.

— Ничего, я подожду, — сказала она. И стала ждать.

Солнце начало клониться к закату. Вскоре оно уже скрылось за верхушками деревьев. Небо в просветах между ветвями стало тёмно-синим. В деревне зажглись костры, весело заплясали языки пламени. Потом они стали угасать, пока не остались тлеющие головешки, подёрнутые сизым пеплом. Праматерь ждала. В небе замерцали звёздочки. Праматерь всё ждала. Её ожидание длилось десять долгих лет. Ей ничего не стоило подождать ещё несколько часов.

И вот наконец она загудела. Низкий рокот рождался в её брюхе, а потом шёл наружу — сквозь узкое горло, сквозь ватно-белую пасть, сквозь сомкнутые ядовитые зубы. Звук был такой глубокий, такой низкий, что даже красные волки, чьи всегда насторожённые уши отлично улавливают низкие частоты, не смогли расслышать его. Даже гигантские лягушки, которые славятся своими басовыми нотами, не обратили на него внимания. Только змеи — гремучие и коралловые, медноголовки и гадюки — откликнулись на зов Праматери. И только они поняли, что значит этот низкий, глубокий звук.

Праматерь набрала в лёгкие побольше воздуха и снова загудела. А ещё она внимательно смотрела и слушала. Вокруг неё стали собираться змеи. Они скользили в траве, спускались с деревьев, выползали из-под поваленных стволов, из-под папоротников и опавшей листвы. Они шли и шли к Праматери, выбравшись из дальней заболоченной глухой чащи.