сотню вымышленных народных преданий о Рюбецале приходится одно истинное.
Графиня Цецилия, современница и ученица Вольтера[37], последней, уже в наши дни, повстречалась с гномом до того, как он окончательно отбыл в подземный мир. Эта дама, страдавшая подагрой и всеми аристократическими недугами, добычей коих становятся изнеженные тевтонские дочери, ведущие вредный образ жизни и злоупотребляющие галльской кухней, совершала путешествие в Карлсбад с двумя здоровыми, цветущими дочерьми. Мать очень нуждалась в курортном лечении, а девушки в курортном обществе, балах, серенадах и других развлечениях, поэтому они ехали день и ночь.
Случилось так, что они замешкались в пути и очутились в Исполиновых горах уже на закате солнца. Спустился прекрасный летний вечер. Не было ни малейшего ветерка. На темном небе высыпали сверкающие звезды, ясный серп луны своим молочно-белым светом смягчал черные тени высоких пихт, а блуждающие огоньки бесчисленных светлячков, мерцавшие в кустах, как бы иллюминировали роскошную естественную сцену. Впрочем, путешественники почти не замечали красот природы: маменька, убаюканная мерным покачиванием экипажа, не спеша поднимавшегося в гору, пребывала в легкой полудреме, а дочери с камеристкой прикорнули каждая в своем уголке и тоже дремали. Лишь бдительный Иоганн, сидя на облучке, словно на дозорной башне, не смыкал глаз. Все истории о Рюбецале, которые он некогда слушал с таким восторгом, здесь, на арене этих приключений, снова пришли ему на память, а он хотел бы ничего о них не знать. О, как тосковал он о спокойном Бреславле, куда духу не так-то легко пробраться. Он робко озирался по сторонам, менее чем в минуту успевая окинуть взглядом все тридцать два направления розы ветров[38], и если замечал что-либо подозрительное, озноб пробегал у него по спине и волосы становились дыбом. Иногда он высказывал свои опасения кучеру почтовой кареты и усердно выспрашивал, все ли благополучно в горах. И хотя тот ручался за это головой и крепкой кучерской клятвой, все же страх холодной рукой сжимал сердце старому слуге.
После долгого молчания, последовавшего за беседой, кучер остановил лошадей, что-то пробормотал себе под нос и снова тронул. Затем остановился еще раз — и так несколько раз. Иоганн, крепко зажмурив глаза, чувствовал в этих маневрах что-то неладное. Он робко приподнял веки и с ужасом увидел вдали, на расстоянии брошенного камня, идущую навстречу карете черную как сколь фигуру выше человеческого роста, с белым испанским воротником вокруг шеи, и, что показалось ему особенно странным, — над черным плащом не было головы. Когда останавливалась карета, останавливался и путник, но стоило Випрехту тронуть лошадей, как путник шел им навстречу.
— Кум, видишь ли ты что-нибудь? — вскричал испуганный простак, наклоняясь к кучеру, и волосы у него зашевелились под шапкой.
— Понятно, вижу, — ответил тот, оробев. — Молчи, только бы не сбиться с пути.
Иоганн вспомнил все краткие молитвы, охраняющие путников, какие только знал, включая Benedicite и Gratias[39], обливаясь при этом холодным потом. Как человек, боящийся грозы, едва ночью сверкнет молния и раздадутся отдаленные раскаты грома, спешит поднять на ноги весь дом, ибо чувствует себя надежнее среди людей, когда надвигается опасность, так и упавший духом слуга, из тех же побуждений, в поисках утешения и защиты у своих дремлющих господ, нетерпеливо постучал в окно кареты. Разбуженная графиня, недовольная, что нарушили ее приятную дремоту, спросила:
— Что случилось?
— Смотрите, ваше сиятельство, смотрите, — вскричал Иоганн, заикаясь, — там идет человек без головы.
— Ах ты болван, — ответила графиня, — что за чепуха мерещится твоей мужицкой башке? А если это и так, — продолжала она шутливо, — человек без головы не такая уж редкость. Их достаточно в Бреславле и в других местах.
Шутки достопочтенной мамаши не ободрили, однако, барышень. Сердца их сжались от страха, и они боязливо припали к матери и все шептали:
— Ах, это Рюбецаль, это горный дух.
Но у графини была иная теория о мире духов, чем у дочерей, она вовсе не признавала никаких духов, кроме духа остроумия и силы духа. Мать порицала дочерей за их мещанские предрассудки и доказывала, что все истории о призраках и привидениях — плод больного воображения и с Г...ской мудростью[40] объясняла появление духов в целом и в частности естественными причинами. В самый разгар ее красноречивых рассуждений черный плащ, исчезнувший на одно мгновение из поля зрения наблюдателей, снова выступил из-за кустов на дорогу. И тогда стало очевидно, что Иоганн ошибался. У путника, само собой, была голова, но не на плечах, как полагается, — он держал ее в руках, словно комнатную собачонку. Это страшное зрелище — на расстоянии трех шагов от экипажа — повергло в ужас всех как снаружи, так и внутри кареты. Прелестные девицы и горничная, обычно не смеющая открывать рот, когда разговаривают ее юные госпожи, одновременно испустили громкий вопль, опустили шелковые занавески на окнах, чтобы ничего не видеть, и спрятали головы, как это делает страус, когда уже не может спастись от охотника. Маменька в безмолвном ужасе всплеснула руками, и этот нефилософский жест заставил предположить, что втайне она готова отказаться от своего самоуверенного отрицания призраков. Иоганн, на которого страшный черный плащ, казалось, обратил особое внимание, в страхе поднял крик, каким обычно приветствуют привидения:
— Помяни, господи...
Но прежде чем он договорил, чудовище швырнуло ему в лоб отрубленную голову, так что бедняга кувырком скатился с козел, в то же мгновенье растянулся на земле и кучер, сбитый с ног крепким ударом дубины, а из полой груди призрака раздался глухой голос:
— Это тебе от Рюбецаля, правителя гор, за то, что ты нарушил границы его владений. Теперь и карета, и упряжка, и поклажа — все мое!
С этими словами призрак вскочил на одну из лошадей и опрометью погнал их в горы, так что конский храп и грохот колес заглушал крики испуганных женщин. Внезапно к их обществу присоединился еще один человек. Мимо черного плаща без всякого страха проскакал всадник, который, казалось, не замечал, что у соседа недостает головы. Он мчался перед каретой — будто для этого был нанят. Черному плащу, видно, не по нраву пришлось это соседство. Он несколько раз менял направление, но всадник делал то же самое, и сколько призрак ни сворачивал, не мог увильнуть от назойливого попутчика, словно тот был привязан к карете. Это показалось странным черному плащу, особенно когда он заметил, что у белого коня под всадником вместо четырех ног всего три, что, впрочем, не мешало трехногому Россинанту[41] скакать по всем правилам верховой езды. Черного возницу объял ужас, и он
