Во-первых, потребовались новые специалисты для программирования БЦВМ. В США они называются «software»-щиками. Программисты универсальных вычислительных машин для этого не подходят, но мы не будем углубляться в этот вопрос. Сначала, по крайней мере, в нашем ОКБ, не оценили ни важности этой работы, ни сроков, необходимых для создания бортовых программ, ни требуемого числа специалистов. Одним из наиболее сложных для нас оказался вопрос, кто вообще должен делать программы БЦВМ. Практически все фирмы пошли по такому пути, что каждый разработчик системы должен доводить свою работу до программы, а затем отдавать ее в отдельное подразделение, для «сшивания» из отдельных частей в единую программу. Это же подразделение разрабатывало общую для всех программную часть, включая операционную систему, стандартные процедуры и пр. Это неплохой путь, но он подразумевает, что все разработчики приборов и систем освоят программирование БЦВМ в необходимых пределах. К сожалению, а может быть, и нет, для нас этот путь оказался неприемлемым, каждый разработчик считал, что ни дополнительные знания, ни дополнительные работы ему не нужны, он свое дело и так хорошо делает, а новые обстоятельства конкретно его не затрагивают. Это ли не лучшее доказательство, что абсолютное большинство наших работников не соответствовало новым требованиям, которые принесла с собой БЦВМ, и о явно повышенной оценке собственных знаний и умений.
Но бороться со всеми разработчиками я не мог (мои начальники вели себя так, как будто их это не касается), а всякое новое дело у нас на фирме автоматически считалось задачей теоретиков. Без программирования БЦВМ мы были обречены «вылететь» из создания СУ РКТ. Тем более, что программировать нужно было не только режимы работы БЦВМ в полете, но и огромное число программ проверок бортовой и наземной аппаратуры (собственной разработки и смежников), так как при наличии БЦВМ не нужно разрабатывать специальную проверочно-пусковую аппаратуру, поручив это той же вычислительной машине. Способа привлечь к этому важнейшему и труднейшему (как вскоре выяснилось) делу специалистов по отдельным системам я так и не нашел (даже в теоркомплексе), добровольно никто не хотел, а из-под палки многотысячный коллектив делать дополнительную, во многом, творческую работу не заставишь, да я и не был их начальником, чтобы приказать.
Единственный доступный мне выход — создать в теоркомплексе специальное подразделение, которое, получая от авторов всех систем и приборов необходимые данные в согласованном виде, будет все программировать. При огромном числе недостатков этого пути, который обрекал вновь создаваемый отдел, а значит, и весь теоркомплекс, всегда быть «крайним», ведь программа БЦВМ — фактически заключительный итог работы фирмы, у него были и преимущества, так как он позволил создать лучшую в отрасли систему программирования БЦВМ. Но это случилось далеко не сразу, а до того на нас валились все «шишки» за срыв сроков, нам не уставали повторять, что сроки заданы постановлением ЦК со всеми вытекающими….
К счастью для меня, авторитет теоркомплекса на фирме к этому моменту был уже настолько высок, что многие талантливые специалисты других подразделений готовы были перейти к нам работать, даже не представляя еще толком, в чем эта работа будет состоять. Я ведь тоже не представлял и склонен был уменьшать трудности.
Самое время рассказать о новых названиях подразделений в ОКБ. Здесь все упиралось в советскую систему научных должностей.
После моей защиты многие поняли, что не боги горшки обжигают, при умеренных способностях и настойчивости можно защитить кандидатскую диссертацию без отрыва от производства, особенно, если у тебя есть подчиненные, которым можно многое поручить. Появилось даже выражение «кандидатом наук может стать любой здоровый мужчина» и «середняк пошел в науку». В ОКБ стало быстро расти число лиц с кандидатскими дипломами, так как защищать закрытые диссертацию можно в Ученом Совете, например, Харьковского высшего ракетного училища, чьи кафедры были крайне заинтересованы в так называемой «договорной» тематике с подразделениями ОКБ. По принятой в СССР методике оплаты ученых, человек со степенью кандидата наук мог получать дополнительную (по тем временам заметную) прибавку к зарплате, и при наличии научного стажа оклад начлаба мог составлять 400 руб., а без степени только 250 руб., так что было во имя чего пробиваться в кандидаты наук.
Было еще несколько условий для получения повышенной зарплаты. Во-первых, надо было работать в организации, на которую постановлением ЦК КПСС и Совмина СССР распространяются права и льготы НИИ первой категории. Это самое сложное для нас условие оказалось выполненным благодаря предусмотрительности Б. М. Коноплева, вписавшего соответствующий пункт в постановление о создании ОКБ-692. Во-вторых, нужно было состоять на научной должности. Перечень таких должностей утверждался для всей страны, в нем существовала должность, называемая начальник отделения, но не было должности «начальник комплекса», хотя с момента создания у нас использовалось слово «комплекс», а не отделение. Но это уже внутренняя подробность фирмы, и когда многие начальники комплексов защитили кандидатские диссертации, эта проблема была решена, так же, как и создание секторов. Так что в дальнейшем я буду употреблять слово «теоротделение».
Благодаря настойчивости и большой агитационной работе удалось набрать в новый отдел системного программирования (отдел №35) талантливых специалистов.
На пост начальника отдела я в результате многих месяцев ежедневных вечерних разговоров (мы оказались соседями по дому) уговорил пойти одного из самых осторожных из известных мне людей — Бориса Михайловича Конорева. Мы с ним были однокурсники по радиофаку, потом он получил назначение в СКБ завода им. Шевченко, так что вновь мы столкнулись уже в ОКБ-692. Конорев быстро (в том числе, по моему совету) ушел из радиокомплекса (№2) в комплекс наземной аппаратуры, где и работал начальником лаборатории. В дальнейшем он, конечно, понял, что совершил очень разумный шаг, став авторитетным специалистом, кандидатом наук и лауреатом Государственной премии УССР.
Особенно нам повезло с начальниками лабораторий и групп в этом отделе. Все наши успехи достигнуты благодаря им, и я считаю своим долгом их назвать поименно.
Во-первых, Виталий Трофимович Щербаченко, начальник лаборатории бортовых, т.е. наиболее ответственных, программ. Характер у него был, прямо скажем, не сахар (как всегда у талантливых людей), он требовал безукоризненной обязательности и точности, что не всем и не всегда по вкусу. Но специалист он был выдающийся. Именно он создал технологию отработки бортовых программ, практически исключившую у нас ошибки в полете. К огромному сожалению, как и многие другие талантливые люди, он очень рано умер. Щербаченко же создал у себя в лаборатории первую группу технологии программирования во главе с другим талантливым специалистом — Арнольдом Самуиловичем Гристаном. В этой же лаборатории выросли под руководством Виталия другие выдающиеся инженеры, и, в первую очередь, Александр Владимирович Бек. В дальнейшем Бек стал начальником лаборатории бортовых программ для космических аппаратов. После моего назначения генеральным директором фирмы я уговорил его стать моим заместителем по наиболее неформальным вопросам: маркетинг, дела с заграницей, акционирование Хартрона и т.п. Он ушел с фирмы сразу после моего ухода, честно предупредив меня заранее, что с любым другим начальником работать не будет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
