– Надеюсь, твоя девушка не расстроена тем, что в твоем доме ошивается непонятно кто.
Я бы расстроилась.
Повисло молчание, Томас коротко кивнул и ушел в ванную. Наверное, я и сама не думала, что хотела бы услышать. Теребя прядь, я лунатиком побрела в спальню и рухнула в кровать.
XVII
В комнате было темно и холодно. Я не планировала оставаться тут еще на одну ночь. Хотела лишь забрать телефон и вызвать такси, но все пошло не по плану. По большим окнам барабанили крупные капли дождя, ливень топил округу, скрывал от нас мир за плотной пеленой. Мне больше нравилось думать, что это мы сокрыты от всех. В горле пересохло, потому, тихо поднявшись с постели, я вышла в кухню, стараясь не разбудить Томаса.
Только Томас не спал. Он сидел за обеденным столом и неспешно отрезал куски от вечернего стейка и не без удовольствия закидывал в рот один за другим.
Вытащив из холодильника воды, тут же вернула на место. Передумала пить. Хотелось горячего чаю. В вязком молчании поставила чайник кипятиться (не спрашивая разрешения, ведь он сам хотел, чтобы я чувствовала себя, как дома. Хотя такого Томас вроде не говорил), в поисках чая пошарила по кухонным ящикам, стуча дверцами в такт каждой остервенелой капле дождя, прилетавшей в окно, словно пытаясь пробить его. Как чайник засвистел, обдала кипятком кружку, закинула туда пакетик, залила горячую воду и на минутку оставила завариваться, в то же время потянулась за ложкой.
– Без молока? – уточнил Томас.
– Извини, да. Я не люблю молоко.
– За что ты извиняешься?
В том же гомоне барабанного оркестра дождя я размешала чай, вынула пакетик и оперлась тазом о разделочный стол.
– Я хорошо помою кружку, следов чая не останется, – пообещала я.
– Ты переживаешь, что чай испортит мои кружки? – ничуть не переменившись ни в лице, ни в тоне голоса, спросил Томас.
– Ну да, я же пью без молока. – Не знала, как правильно себя чувствовать: взрослым, объясняющим ребенку простые вещи, или ребенком, отвечающим перед взрослым по усвоенным знаниям.
– Большей ерунды не слышал, – беспечно бросил Томас и отрезал очередной кусок.
Управлялся он столовыми приборами очень изящно, было в том какое-то аристократичное мастерство, которое читается у всякого, кто с ранних лет обучался этикету, однако сказать наверняка никогда нельзя, особенно девушке с окраины Уэльса, в жизни не имевшей чести делить стол с высшим обществом.
– Это вовсе не ерунда! – возразила я, вспоминая, как всякий раз сокрушалась мама, рискни я коснуться ее особого сервиза, или как с двойным вздохом бросала недовольные взгляды тетя Виктория, когда я просила заменить чай с молоком. – Разве твоя посуда не стоила денег?
– Как и все на свете. – Он вскинул бровь и запустил в рот еще один кусок мяса. – Очень вкусно. Английский рецепт?
– Можно и так сказать, – коротко улыбнулась я.
– Рибай под винным соусом, – отметил Томас.
– Ну конечно, наверняка ты только в ресторанах ешь.
– Бывает частенько, да. Почему ты не спишь? – спросил он, перед тем как запустить в рот очередной кусок. – Голова болит?
– Просто проснулась.
– Кошмары?
– А у тебя?
– Да, – Томас сказал это буднично, словно в том не было секрета, но на уровне тончайшей интонации я уловила боль и грусть.
Вероятно, мне хотелось так думать, ведь всегда лестно мнить, будто я читаю людей как открытую книгу. Если с большинством было достаточно предположить, что же у них внутри, то Томас казался сундуком, закрытым на десять замков-головоломок.
Из меня вырвался короткий смешок. Томас выгнул бровь.
– Так стыдно… – призналась я сквозь улыбку. – Я вспомнила, что просила тебя стать моим мужем.
– Мгм. А первое, о чем подумала, когда пришла в себя, было то, что мы спали. Должен признать, впервые вижу настолько озабоченную девушку.
Томас слабо улыбнулся и вытер рот салфеткой.
– Я вовсе не озабоченная!
– Хорошо, не озабоченная. Как себя чувствуешь? – Загрузив тарелку в посудомоечную машину, возле которой стояла я, он выпрямился и навис надо мной в такой близости, что я могла услышать, как запах стирального порошка мешался с ароматом парфюмированного геля и едва уловимым запахом кожи, ощутить жар его тела.
– Отлично. Только спать хочется, – ответила я, глядя по сторонам.
– Тогда доброй ночи.
Томас ушел, оставив за собой осевший в ноздрях запах его геля для душа и легчайшего парфюма. Свежего, с табачными и немного древесными нотами. Теплый, как огонь у барбекю. Мягкий, как плюшевый плед.
XVIII
Не помню, как именно очутилась на той улице, а, быть может, и не была никогда. Слабые фонари смотрелись полумертвыми, радовало даже отсутствие трупного запаха, хоть канализацией разило за версту. Все никак не улавливаю в чем связь фонарей и трупного запаха, помню, он тогда преследовал меня постоянно.
– Клеменс, стой…
Рори шагал вровень со мной, но я точно знала, что он немного позади. Все так и должно было быть.
– Ты ведь даже не знаешь, что все это значит, – молил он.
Я резко остановилась и, взглянув на него в упор, спросила:
– Ты любишь меня, Рори? – Старалась не подпрыгивать от нетерпения и тревоги.
– Конечно…
Когда он обеспокоенно хмурил брови, мне хотелось расцеловать его, чтобы Рори вновь озарил темную ночь улыбкой. Но сегодня не могла.
– Я просто хочу жить, – сдавленно прошептала я.
В тот же миг губы задрожали, щеку обожгла слеза, которую он тут же смахнул. Я сжала трясущиеся руки в кулаки, больно впившись ногтями в кожу.
– Но ты будешь жить. С тобой все будет в порядке, – обязывался Рори, водя рукой по линии моих скул.
– Ты не можешь обещать мне этого. Как только все узнают, мои дни сочтены, – по щекам одна за другой катились слезы, ведь это признание звучало, как приговор.
Я старалась не думать об этом. Полагала, что со мной все будет иначе. Нужно было раньше понять, что не будет.
– Я этого не позволю, – взяв мое лицо в ладони, тихо, но уверенно пообещал Рори.
– Знаю, – слабо улыбнулась я. – А еще я вижу, что не над всем ты властен.
– А он? Клеменс, сейчас он обыкновенный пропойца.
– Пропойца, который служил Богине, создал целый род, определил судьбу тысяч фидей и итейе.
– Ты уверена, что он тебе поможет?
– Нет. Но едва ли я рискую больше, чем, существуя рядом с итейе. Мне не нужна сила, если я умру. А я хочу жить.
– Хорошо. Тогда я иду с тобой.
– Нет… Нет-нет, – замотала головой. – Он не должен видеть нас вместе. Иначе будет знать, на какие места нужно давить.
Я быстро вытерла лицо от слез и сделала два глубоких вздоха.
– Угрожать богу можно только обнаженным.
– Что?
– Древняя мудрость итейе. Когда вступаешь в схватку с тем, кто заведомо сильнее, нельзя изобличать свои слабости. Не обнаруживай ничего, что могло бы разоблачить тебя. Иди обнаженной. Не буквально, разумеется.
– Очень жаль. Я бы с удовольствием разделась и прямо сейчас.
Вымучив игривую улыбку, я встала на носочки и потянулась к Рори за прощальным поцелуем.
X
I
X
Оставаться в доме Томаса я более не намеревалась, потому вызвала такси. Томас не дал поводов думать, будто его колышет мой отъезд. Вероятно, и не должен был. Устроившись на заднем сиденье автомобиля, я отключилась настолько быстро, что сама не успела того заметить.
– Тебе нужно в Фидэ-холл, – заявила Клеменс.
Она обрушилась на меня подобно урагану в ясный день, не на шутку перепугав. Наверняка ей не понравилось оставаться в тиши, не выдавая своего присутствия, потому теперь она отыгрывалась сполна.
Воспоминания о том, что Клеменс сделала с Уильямом, пробежались по позвоночнику тысячей маленьких иголочек, перекинулись на затылок, пронеслись по вискам и через глаза осели в носу, щипая его изнутри и провоцируя слезы.
