Однако история гласит, что Кнуд Датский отнял Норвегию у Олафа II. Олаф принял христианство и обратил в него всех норвежцев. В результате Олафа объявили святым, канонизировали его в 1164 г. и сделали небесным покровителем Норвегии. Но это не помогло ему одолеть Кнуда; в 1030 г. Олаф погиб, проиграв Кнуду битву.
Когда в 1035 г. Кнуд умер, сын Олафа действительно предпринял попытку вернуть себе Норвегию. Но этого сына звали Магнус.
«Могучий Юлий…»Бернардо соглашается с таким объяснением появления Призрака. Оно сулит Дании близкую войну. Призрак нарочно принял этот облик, чтобы предсказать ее; ведь именно старый король завоевал эти страны.
Горацио подтверждает правоту Бернардо и приводит пример из истории:
В высоком Риме, городе побед,
В дни перед тем, как пал могучий Юлий,
Покинув гробы, в саванах, вдоль улиц
Визжали и гнусили мертвецы…
Акт I, сцена 1, строки 113–116
Это ссылка на легенды о том, что якобы происходило в ночь накануне убийства Юлия Цезаря. Шекспир использовал эти легенды в пьесе «Юлий Цезарь», написанной за год до «Гамлета».
Но Горацио не ограничивается легендами. Он приводит астрономические данные, связанные с этим убийством:
…влажная звезда,
В чьей области Нептунова держава,
Болела тьмой, почти как в Судный день…
Акт I, сцена 1, строки 118–120
Влажная звезда — луна, хотя она и не звезда, и не влажная. Однако в древности звездой называли любое небесное светило, а Шекспир, как обычно, придерживается воззрений древних, не принимая во внимание взгляды современных ему астрономов. Луна «влажная» не сама по себе, а потому, что она влияет на океан (Нептунову державу). Иными словами, потому, что она вызывает приливы.
Однако в ночь перед убийством Цезаря никакого лунного затмения не было.
«Трубач зари…»Призрак тут же возвращается, и Горацио вновь заговаривает с ним, пытаясь убедить его раскрыть тайну, которая может оказаться роковой для Дании. Призрак хочет что-то ответить, но в это время раздается крик петуха, и привидение исчезает. Горацио говорит:
Я слышал, будто
Петух, трубач зари, своей высокой
И звонкой глоткой будит ото сна
Дневного бога, и при этом зове,
Будь то в воде, в огне, в земле иль в ветре,
Блуждающий на воле дух спешит
В свои пределы…
Акт I, сцена 1, строки 149–155
Это широко распространенное суеверие; как все суеверия, оно сбывается только в особых случаях. Искусственное освещение улиц появилось только в новейшие времена, а до того ночью царила кромешная тьма. В этой тьме у людей разыгрывалось воображение; любое засохшее дерево превращалось в чудовище, а любая бесшумно пролетевшая сова — в привидение. Поскольку при дневном свете ничего подобного не происходило, возникло поверье, что духи и призраки исчезают с первым лучом солнца.
Механические часы также появились сравнительно недавно, так что по ночам время можно было определить лишь приблизительно. Приходилось делить ночь на три-четыре «стражи» (это слово действительно возникло в результате того, что сторожей оставляли «на часах» и каждый дежурил по очереди). Начало ночи называли первой стражей, середину — второй, конец — третьей, а затем наступало утро.
Конечно, люди с тревогой ждали наступления утра, особенно долгими зимними ночами, и радовались каждому знаку, предвещавшему его приближение. Хриплый крик петуха был именно таким знаком, потому что он возвещал скорый восход солнца. Когда в Библии заходит речь о Втором Пришествии, срок которого не известен никому на свете, там не зря упоминаются ночные сторожа: «Итак, бодрствуйте; ибо не знаете, когда придет хозяин дома, вечером или в полночь, или в пение петухов, или поутру» (Мк., 13: 35).
Если духи исчезают при свете дня, то петушиный крик является для них естественным сигналом. В такой ситуации это действительно имеет смысл.
Марцелл подливает масла в огонь, утверждая, то в канун Рождества петух поет всю ночь напролет, поэтому ни один дух не смеет покинуть свое убежище. Горацио, который является воплощением рационализма (он не говорит, что крик петуха является сигналом для отступления духов, а только утверждает, что слышал об этом), отвечает Марцеллу учтиво, но все же слегка посмеивается над его излишней доверчивостью:
Я это слышал и отчасти верю.
Акт I, сцена 1, строка 165
Наконец наступает утро, и Горацио предлагает рассказать о случившемся принцу Гамлету. Если призрак принял обличье старого короля, необходимо сообщить об этом его сыну.
«Смерть нашего возлюбленного брата…»После первого упоминания о заглавном герое пьесы действие перемещается в тронный зал, где восседают новый король и королева. Король сразу берет быка за рога:
Смерть нашего возлюбленного брата
Еще свежа…
Акт I, сцена 2, строки 1–2
Выясняется, что старого короля тоже звали Гамлетом. Как в Норвегии, так и в Дании отца и сына зовут одинаково. Чтобы различать их, я называю покойного короля Гамлетом-старшим.
Ныне царствующего короля, сменившего Гамлета-старшего, зовут Клавдий. Шекспир намеренно выбрал для него римское аристократическое имя. (Во времена республики Клавдии были патрицианским родом, к которому принадлежало несколько первых императоров, в том числе четвертый. Именно при императоре Клавдии римляне завоевали Британию, и случилось это через несколько лет после смерти Цимбелина.)
У Саксона Грамматика указано, что нового короля звали Фенгом; наверно, Шекспир был прав, отказавшись от этого имени.
Из первых слов Клавдия становится ясно, что Гамлет-старший умер совсем недавно, а новый король приходится покойному братом. (В широком смысле слова братом можно назвать любого близкого родственника, друга или хорошего знакомого, но в данном случае речь явно идет о младшем брате покойного короля.)
Однако Шекспир обходит молчанием один очень важный вопрос: почему трон унаследовал именно младший брат, а не сын Гамлета-старшего. Мы привыкли к тому, что наследником покойного короля автоматически становится его старший сын, однако строгий порядок престолонаследия — не такое уж древнее изобретение, да и применяется он далеко не повсеместно. Здесь современную публику легко сбить с толку, отчего она может неправильно понять смысл пьесы.
Во многих частях света, а особенно в средневековой Европе, новым королем чаще всего становился близкий родственник умершего короля, но далеко не всегда это был старший сын покойного. Иногда выбор падал не на прямого потомка, а на старшего, более зрелого члена королевской семьи, искусного полководца и руководителя. В эпоху малой продолжительности жизни и насильственных смертей сын покойного короля часто был ребенком, неспособным управлять страной в варварский век. Поэтому куда более логично было сделать королем младшего брата покойного.
Конечно, когда юный принц достигнет зрелости, он, возможно, решит, что имеет больше прав на престол, и начнет борьбу за него. Король (дядя юного принца) прекрасно знает о такой возможности и может тем или иным способом устранить его — казнить, посадить в тюрьму или выслать из страны. Такое случалось достаточно часто, так что «злой дядя» стал отрицательным персонажем сказок и рыцарских романов, уступая по жестокости только «злой мачехе».
Елизаветинской публике это было хорошо известно. Истории Англии и Франции изобиловали войнами (в том числе гражданскими), связанными с престолонаследием. Выражение «злой дядя» эта публика тоже прекрасно понимала: король Иоанн Безземельный был злым дядей «законного короля», юного Артура Бретонского, а Ричард III — злым дядей «законного короля», юного Эдуарда V. Эти события Шекспир уже обессмертил в написанных ранее пьесах «Король Иоанн» и «Ричард III».
Понимала елизаветинская публика и другое: брат короля сумеет удержать трон только в том случае, если избавится от сына короля. Было ясно без слов, что принцу грозит смертельная опасность. Шекспиру объяснять это не требовалось; но, поскольку он этого не сделал, а времена изменились, современная публика может не разобраться в происходящем.
«Поэтому сестру и королеву…»Обычно сын, не вступивший на престол, был очень молод: Артуру Бретонскому было двенадцать лет, а Эдуарду V — тринадцать. Но обойденный Гамлет — отнюдь не ребенок. Почему же тогда он не стал наследником отца? Прямого ответа на этот вопрос в пьесе нет; остается только догадываться. Клавдий продолжает свою речь:
Поэтому сестру и королеву,
Наследницу воинственной страны,
Мы, как бы с омраченным торжеством —
