Глава VIII
После дней благоденствия приходит беда
С тех пор как леди Мэри Уортли Монтэгью привезла из Турции обычай прививать оспу (который многие почитают опасным новшеством, находя, что не к чему по своей охоте лезть в огонь), оспа, этот страшный бич мира, как будто меньше прежнего свирепствует в наших краях; но я помню, как в дни моей юности сотни молодых и красивых людей преждевременно сходили в могилу или же вставали с постели, чудовищно обезображенные болезнью. Немало прелестных щечек оставили свои розы на подушке, куда уложил их обладательниц страшный, иссушающий недуг. В те времена эпидемия, войдя в деревню, покидала ее, истребив половину жителей; нетрудно представить себе, что весть о ее приближении приводила в трепет не только самых красивых, но даже и самых сильных, и кто только мог спешил бегством спастись от опасности. Однажды в году 1694-м (недаром для меня навсегда остался памятным этот год) в Каслвудский замок прибежал в полном смятении доктор Тэшер и сказал, что болезнь объявилась в доме деревенского кузнеца и что одна из девушек там захворала оспой.
Кузнец, кроме кузни, где подковывали лошадей, держал таверну, куда заходили выпить их хозяева, и посетители, сидя за кружкой эля на скамейке у дверей, смотрели, как работают в кузне. В этой таверне была прехорошенькая служанка по имени Нэнси Сиврайт, бойкая, свежая девушка, щеки которой рдели, как мальвы в палисаднике таверны. В ту пору Гарри Эсмонду минуло уже шестнадцать лет, и как-то так случилось, что хорошенькое личико Нэнси Сиврайт то и дело попадалось ему на глаза, когда он бывал в деревне; если не было у него никакой надобности до кузнеца, он заходил в "Три Замка" выпить кружку эля или придумывал другой предлог повидать красотку Нэнси. При этом у Гарри и в мыслях не было ничего дурного; да и у нее, бедняжки, тоже; но так уж выходило, что они постоянно встречались — то на улице, то у ручья, то у изгороди палисадника, то близ замка Каслвуд. "Господи, да это мистер Генри!" — "Как поживаете, Нэнси?" — слышалось там что ни день. Сколь удивительна эта магнетическая сила, издалека притягивающая двух людей друг к другу! Сейчас я краснею, вспоминая бедную Нэнси, ее алый корсаж, густо-пунцовые щеки и холстинковую юбку, и все хитрости и уловки, на которые я пускался, и длинные тирады, которые сочинял про себя, лишь изредка, впрочем, отваживаясь произносить их в присутствии своей скромной очаровательницы, чьи познания не шли дальше того, как нужно доить корову, — недаром она широко раскрывала от удивления свои черные глаза, когда я обращался к ней с какой-либо пышной речью, заимствованной у Овидия или Уоллера. Бедняжка Нэнси! Из мглы давно прошедших лет возникает передо мной твое честное лицо крестьянской девушки; и твой милый голос я помню так хорошо, точно лишь вчера слышал его.
Когда доктор Тэшер принес известие, что в "Трех Замках" появилась оспа, — говорили, что ее занес туда какой-то прохожий бродяга, — первое, что почувствовал Генри Эсмонд, была тревога за бедную Нэнси, но тут же его охватили стыд и беспокойство при мысли о том, что через него зараза могла проникнуть в семейство Каслвуд; дело в том, что мистер Гарри в этот самый день не меньше часу просидел в задней комнате таверны вместе с Нэнси Сиврайт и ее младшим братишкой, который все плакал и жаловался на головную боль и несколько раз впадал в забытье, то лежа в кресле перед огнем, то прикорнув на коленях у Нэнси или у меня.
Услышав слова доктора Тэшера, маленькая леди Беатриса вскрикнула, и милорд пробормотал: "Помилуй меня, господи!" Он был отважен и чужд страха смерти, но подобный конец пугал его. Он очень гордился своей белой кожей и вьющимися волосами, и возможность умереть от оспы приводила его в ужас.
— Завтра же возьмем детей и уедем с ними в Уолкот. — Так звалось небольшое поместье близ Винчестера, доставшееся милорду по наследству от матери.
— Да, это, пожалуй, самое разумное на случай, если зараза распространится, — сказал доктор Тэшер. — И ведь надо же было, чтоб началось с таверны. Половина деревни перебывала сегодня если не в таверне, так у кузнеца, что, в сущности, одно и то же. Саймонс, мой причетник, живет там, и я теперь просто боюсь взойти на амвон. Даже подумать не могу о том, чтобы очутиться рядом с Саймонсом.
— А если бы вас позвали к прихожанину, умирающему от оспы, — разве вы не пошли бы? — спросила миледи, поднимая от пяльцев свои ясные голубые глаза.
— Клянусь богом, я не пошел бы, — сказал милорд.
— Мы не паписты, и для нас исповедь и отпущение грехов больному не так у>к обязательны, — сказал пастор. — Правда, они служат ему поддержкой и утешением и могут способствовать поднятию духа больного. Но в тех случаях, когда жизнь священнослужителя особенно дорога для его паствы, он не должен рисковать ею (тем самым подвергая риску жизнь, надежды и благополучие не только мирское, но и духовное, собственного семейства) ради одного человека, да к тому же еще такого, который едва ли способен уразуметь слово божие, возвещаемое ему пастырем, как по недостатку образования, так и потому, что сознание его притуплено или помутнено болезнью. Другое дело, если б ваша милость или милорд, мой истинный друг и благодетель, имели несчастье…
— Сохрани нас бог! — вскричал милорд.
— Аминь! — подхватил доктор Тэшер. — Аминь, добрейший милорд! Ради вас я бы не задумался положить свою жизнь. — И по испуганному выражению багрового лица доктора можно было подумать, что ему сейчас же предстояло принести эту жертву.
Любовь к детям и ласковое обращение с ними были не столько добродетелью Генри Эсмонда, сколько внутренней потребностью, и он чуть ли не стыдился этого свойства, равно как и слабости, которая часто являлась его невольным следствием; в тот злополучный день бедняга не только держал на коленях своего юного друга — братишку коровницы, — но также рисовал картинки и рассказывал сказки маленькому Фрэнку Каслвуду, который после обеда забрался туда же, готовый без устали слушать рассказы Гарри и любоваться лошадками и солдатиками, выходившими из-под его пера. Судьбе угодно было, чтобы Беатриса в этот вечер отказалась от своего обычного места на коленях юного наставника, которое в другое время она охотно спешила занять. Ибо Беатриса с самого нежного возраста крайне ревниво относилась ко всякой ласке, которая выпадала на долю ее младшего брата. Она вырвалась бы даже из материнских рук, если б знала, что эти руки только что обнимали Фрэнка; дошло до того, что леди Эсмонд не решалась на глазах у дочери выказывать свою любовь к сыну и целовала одного, лишь когда поблизости не было другой. Девочка бледнела и краснела от ярости, замечая проявления взаимного понимания и привязанности между матерью и сыном; могла целый вечер молча просидеть одна в углу, если ей показалось, что мальчику досталось лучшее яблоко или больший кусок пирожного, чем ей; тотчас же бросала ленточку, если такую же дарили ему; и совсем еще крошкой, придвинув креслице к камину, у которого леди Каслвуд обычно сидела за вышиванием, на свой детский лад отпускала колкости по поводу предпочтения, оказываемого ее брату. Если милорд находился тут же, эти колкости смешили его и подзадоривали; он прикидывался, будто в самом деле больше любит Фрэнка, тискал и целовал его и покатывался со смеху при виде ярости Беатрисы. Но, по правде сказать, милорд не слишком часто оказывался свидетелем этих сцен и мало чем нарушал мирный уют, в котором его супруга коротала свои вечера. Когда наступала пора охоты, милорд целые дни проводил в поле; он не пропускал ни одной ярмарки, ни одного петушиного боя в округе и готов был проскакать двадцать миль, чтобы увидеть, как два мужлана палками дубасят друг друга по голове. Дома же он охотнее проводил время с Джеком и Томом за элем или пуншем, нежели с женой в ее гостиной, куда если и забредал, то нетвердо ступая, с налитыми кровью глазами и голосом, прерывающимся от пьяной икоты. Управление домом и хозяйством, забота о немногих арендаторах и приходской бедноте, все расчеты по имению находились в руках миледи и ее юного секретаря, Генри Эсмонда. На попечении милорда оставались конюшни, псарня и погреб, который он пополнял и опустошал с равным усердием.
Вот как случилось, что в тот самый день, когда сын кузнеца и сын пэра поочередно сидели на коленях у злосчастного Гарри Эсмонда, маленькая Беатриса, которая обычно тоже не прочь была примоститься там со своими книжками и тетрадями, увидев, что место занято ее братом, не захотела делить его с ним и, к счастью для себя, уселась одна в дальнем углу комнаты и принялась играть со своим спаниелем (к которому время от времени испытывала особый прилив нежности) и, делая вид, что ласкает собаку, то и дело поглядывала через плечо на Гарри Эсмонда, приговаривая, что Фидо любит ее и она тоже всю жизнь будет любить Фидо, и только Фидо.
