– Передай привет своему папе, – улыбалась она странной, очень странной улыбкой, – что? над диссертацией работает? – ну, не стала я ей объяснять, что, кроме диссертации, мой папа иногда танцует рок-н-ролл или твист, – происходит это чаще по утрам, когда я еще полусплю, – особенно здорово, когда он раскручивает маму одной рукой и швыряет ее в другой угол нашей комнатушки, довольно скромной, но ужасно захламленной. Еще бы – диван, моя кровать, печатная машинка, книжные полки до потолка, – в углу – похожий на уснувшее чудище, огромный магнитофон, – и повсюду – ленты, ленты, – да, бобины, – именно так это называется. Иногда я просто так наматываю ленту на палец или отрываю кусочек – именно поэтому Сальваторе Адамо внезапно захлебывается собственной песней, но, преодолев некоторые трудности, перескакивает куплет либо взрывается скороговоркой Жильбера Беко – ленты рвутся, склеиваются, и так получается даже интересней.
Я уверена, что моя мама – француженка. Ну, во-первых, она говорит по-французски и душится французскими духами. Во-вторых, она маленькая, изящная и совсем непохожа на других мам.
Она очень быстро ходит, много танцует и смеется. Так смеются только французские актрисы, – во весь жемчужный рот, – ну, может быть, еще Наталья Варлей из «Кавказской пленницы».
А главное, она не ругает за двойки. Только немного расстраивается, вот как сейчас, когда Светланочка Николаевна говорит о СПЕЦИАЛЬНОЙ школе.
* * *
Домой мы шли молча, – мама крепко сжимала мою руку, но я как-то не очень переживала, – я ничего не знала про специальные школы, – возможно, я даже думала, что это такие специальные школы для очень умных детей.
Черная среда
– Они армяне, – торжественно изрекла Нестеровна, и весь класс повернулся в мою сторону. – Армяне богатые. У армян много денег и много детей, – добавила зачем-то она и блеснула золотой коронкой в углу рта.
Я виновато сжалась, понимая, что не во всем соответствую общепринятому стереотипу. Детей в нашей семье было всего двое, а денег…
В общем, жили мы от зарплаты до зарплаты. Папиной. Потому что у мамы был загадочный «пятый пункт», и согласно этому самому пункту работу ей найти было крайне сложно. Работу, которая соответствовала бы образованию переводчика с французского. Оттепель давно закончилась, фургончики с любознательными и доброжелательными туристами отбыли по домам, и домой вернулась моя мама. Домой, – к пеленкам, кастрюлям и проверке домашних заданий.
Мы жили от зарплаты до зарплаты. Дотягивая каким-то чудом. Потому что в промежутке «от и до» папа покупал книги. Уже по повороту ключа в замке и быстрым шагам в коридоре я понимала, что будут книги. Полный дипломат книг, чаще взрослых, но от этого не менее интересных.
– Армяне богатые, – повторила Нестеровна, настойчиво поглядывая в мою сторону. Голова моя склонялась все ниже и ниже, потому что от констатации факта путь к санкциям был наикратчайший.
Мне было стыдно. За несоответствие ожиданиям. За огрызок галстука. За вовремя не сданные в фонд классной библиотеки пять рублей. Дождешься от богатых армян – как же!
Не говоря уже о евреях.
Проблема была во мне. Я знала, что папа протянет бумажку без лишних слов. Но мне не нужна была ИХ библиотека!
Мне достаточно было своей. А если не вполне, то в запасе была библиотека моей тети. Там не нужно было притворяться, что я медленно читаю. Держать книги по неделе и более…
– Армяне богатые, а взносы не сдают, – почти игриво произнесла училка, помахивая указкой. По лицу ее блуждала мстительная торжествующая улыбка, – встать! – заверещала она, как всегда, ошеломляя феерической сменой интонации.
О, в этом жанре равных ей не было.
Заклеймить позором. В лучших традициях.
Предать анафеме. Отлучить, в конце концов.
Побледневшая, стояла я на эшафоте. Трепеща огрызком галстука в ожидании неминуемой расправы.
Сладостные мгновения глумления над ближним. Свободные от проверки домашних заданий и унылого фонетического разбора.
Училка неистовствовала. Ее красноречию мог бы позавидовать любой кремлевский оратор. Характерным жестом она вскидывала руку с указующим на меня перстом.
– …воротнички… манжеты… манкирует… а вы посмотрите на ее галстук!
Я была начитанной девочкой и хорошо понимала смысл слова – «падшая».
Я была падшей. Растоптанной. Втоптанной в грязь, раздавленной, деморализованной.
Мне нечего было терять. Собрав остатки мужества, я выплеснула всего одно слово. От которого замерший в благоговейном ужасе класс покачнуло, как во время землетрясения.
– А вы – сволочь, – каким-то тоненьким голоском проблеяла гордая дочь армянского и еврейского народов.
Дальнейшее описывать не берусь, но этот день фигурировал в моем девичьем дневнике как «черная среда».
Утро понедельника
Сияющее лицо школьной медсестры ничего хорошего, как правило, не сулит.
– Ребята! – звонко выкрикивает она, складывая ручки под уютной грудью, – ребята! – радостно повторяет она, как бы не обращая внимания на вмиг побледневшие лица некоторых мальчиков и девочек, в том числе, сознаюсь, и мое.
Дело в том, что, наверное, больше всего на свете я боюсь уколов. Уколов и похорон. Если уколов не любят все, то к похоронам отношение бывает самое разное.
В нашем дворе, например, на похороны слетается вся старушечья компания из близлежащих домов и подъездов. Вытягивая шеи, придирчиво следят старушки за невеселым, но, – Бог свидетель, – таким живописным обрядом. Любопытство их вовсе не праздное, а очень деловое, фиксирующее незаметные иным детали и шероховатости. В тот самый момент, когда я с треском захлопываю окно и забиваюсь в самый дальний угол комнаты, они поджимают и без того поджатые губы, покачивая головами, – а оркестр-то всего один раз сыграл, и без души, – без души, – подтверждает другая, отмечая вскользь о жене покойного, которая не очень-то и убивалась, – верно, Михална? – а на кой ей убиваться, когда от водки помер – и себя извел, и ее, бедняжку, – ну, это еще вопрос, от чего пил, – не оттого ли, что… – прибившиеся старушки из дальних домов торопливо кивают, – в автобус они входят степенно, как самые главные в процессии, – никто и не спорит, – они и есть главные, – почти посредники между тем миром и этим…
Хотя моя замечательная бабушка не очень поддерживает весь этот старушечий кавардак, но и она не выдерживает и, покинув пыхтящую на плите кастрюлю, уносится вниз с неподобающей ее возрасту резвостью.
Возвращается, сверкая глазами, разрумянившаяся, помолодевшая на несколько лет. Автобус уехал без нее, места не хватило, поминки только через часа два – какое-никакое, а событие.
Взгляд ее с тревогой останавливается на мне, – пригласи Танечку, – почти заискивающе просит она, – поиграйте часика два, пока мама не вернется, – да, – и маме – ни-ни, – заговорщицки подмигивает и распахивает платяной шкаф, – ну чем не повод надеть почти не надеванное платье из прекрасной синей шерсти, скромное и сдержанно нарядное, и замечательные изящные балетки…
В общем, к похоронам у меня отношение более чем прохладное.
С уколами – совсем плохо. Как все дети, наделенные богатым воображением, я испытываю боль от укола трижды – когда предполагаю, что он неизбежен, когда убеждаюсь в правильности предположения и когда, собственно…
История о девочке, которая укусила медсестру и забилась под веранду, облетела весь микрорайон.
Из скромности я не назову здесь имени этой самой девочки.
– Ребята! – звонко выкрикивает старшая школьная медсестра, – всем! не забыть! – записать в дневниках – принести по спичечному коробку с…
Нет. Не могу. И не просите.
Класс ошарашенно молчит первые мгновенья. Но только первые. До некоторых смысл сказанного доходит не сразу, и они, эти некоторые, с некоторой тревогой и облегчением, оттого что речь все же не об уколах, озираются по сторонам. Озираясь, они постигают смысл, – прозревают, скажем так, – и заливаются краской.
Некое беспокойство, гадливое беспокойство, овладевает ими.
Девочки сидят опустив глаза. Мальчиков буквально распирает.
Чтобы исключить всякие сомнения, старшая медсестра берет мел и крупно, с правильным нажимом, выводит…
* * *
Ну куда, куда он, это проклятый коробок, подевался?
Я выворачиваю портфель, ощупываю дно, судорожно вспоминая, по какой дороге направлялась в школу, где останавливалась, – нет, с утра все шло по плану – упакованный, перевязанный сотней бечевок, коробок уютно подпрыгивал в боковом кармашке портфеля, – между яблоком и пеналом, – то есть я была уверена, что лежал, уверена до последнего момента, – грозная тень классной укоризненно колыхалась надо мной, – я ощущала себя вдвойне, нет, втройне жалкой, – потому что в этот день мне некуда было забиться, и некого было кусать, – то есть, конечно, было кого, но вряд ли это могло прокатить на этот раз.
