Читаем без скачивания Дочерь Божья - Льюис Пэрдью

— Я всегда слышала цвета, — продолжала Зоя. — Сколько себя помню. И думала, что у всех так. Чем старше я становилась, тем больше беспокоились мои предки. Мать решила, что я одержима бесами, и таскала меня в церковь каждое воскресенье… А отец втихушку отвел меня к дорогому психиатру, хотя наша семья никак не могла себе этого позволить, — и потом родичи ругались еще пять лет. Зато мозгоправ моментом поставил мне диагноз — синестезия.

Талия с состраданием взглянула на Зою.

— Я была так рада, что я не сумасшедшая.

— Ага, — скептически протянула Талия.

— Синестезия — совершенно безобидный перенос нервных импульсов. Примерно так же, как влезаешь в чужой телефонный разговор, воспринимаешь смешанные чувства. Некоторые синестетики чувствуют тактильный вкус, другие — запах цвета. Некоторые психоделики, типа ЛСД или пейота, оказывают похожее воздействие, но примерно один человек из 25 000 чувствует так от природы — может, потому что его мозги от рождения устроены иначе. Большинство синестетиков — женщины-левши, как я, и большая часть обладает цветным слухом — видят цвета, когда слышат звуки. Это особенность противоположная моей.

— Потрясающе, — тихо сказала Талия. — Но я думала, что сегодня для распознавания подделок используют не только интуицию, но и научные методы — знаешь, всякое радиоуглеродное датирование, спектральный анализ и прочее.

— На всякий научный подход найдется своя уловка, — улыбнулась Зоя. — Мошенничество развивается теми же темпами, что и наука. Его подгоняют жадность и амбиции… Ван Меегерен обходил высокие технологии так: брал посредственные картины XVII века и снимал слой за слоем до самой грунтовки — обычно это была серовато-желтая основа и гипс. Затем писал поверх приготовленными вручную красками, используя те же пигменты, что и Вермеер. Спектрограф бесполезен для определения подлинности пигментов. Конечно, можно обнаружить бакелит или основу на сиреневом масле, но надо знать, что ищешь. Ученые глядят в маленькое окошко, а палитра мошенника необъятна.

— Хм-м, — понимающе протянула Талия.

— Кроме того, у людей искусства обычно доминирует правое полушарие, и они неохотно применяют научные методы и инструменты, — подчеркнула Зоя. — Используют научные тесты, лишь когда возникают подозрения. Так что все равно анализ начинается с интуиции.

— Но ведь есть множество отличных экспертов по искусству, у которых нет твоей синтезии…

— Синестезии.

— Да, ее… Ведь этот вывих в твоем сознании не делает тебя классным экспертом автоматически. Вряд ли музей Гетти наймет маленькую девочку, чтобы та бродила по залам, тыча пальчиком в картины — эта настоящая, а эта не очень.

— Конечно, — согласилась Зоя, — эту способность надо развивать. Я понятия не имела, как может мне пригодиться в жизни это мое шестое чувство, но раз уж это были цвета и музыка, то я стала обучаться им. Образование стало чем-то вроде программного обеспечения в моем сознании. Понятия не имею, как работает эта программа, когда я смотрю на какую-то работу, воспринимая мазки, игру света и тени на поверхности скульптуры, черты лица, структуру ткани в одежде миллион признаков, которые я не смогу описать словами, но они становятся у меня в голове музыкой.

— Жуть какая-то, — сказала Талия. — Не просто звуки, а музыка?

— Полезная штука, да? — сказала Зоя. — Желтые пикколо, красные виолончели, черные литавры — полная палитра живописи, тысячи оттенков серого цвета в мраморной скульптуре — все это дает звучание большому оркестру. Что попроще — звучит как джаз, рок или ритм-энд-блюз. Чем больше я разбиралась в музыке, тем лучше понимала искусство.

— Музыка у тебя в голове?

— Да, у меня в голове.

— В России таких стараются запирать, чтобы они ненароком себе чего-нибудь не сделали, — подмигнула Талия. — А таких голосов не слышишь — ну, знаешь, марсианских, или ЦРУшных, или типа тех, что велят тебе кого-нибудь убить?

Напряжение спало, и обе женщины рассмеялись.

— Ну и как звучит мой Вермеер? — с любопытством спросила Талия.

— Как симфонический оркестр мирового класса, — ответила Зоя, еще раз мельком взглянув на картину, — со второсортными струнными.

— Второсортными?

— Да, — сказала Зоя и сжала губы, подыскивая нужные слова. — Струнные здесь едва слышны, — наконец произнесла она. — Вот, посмотри сюда, — показала она на картину. — Какая глубина света. Все будто покрыто световой глазурью, как это обычно у Вермеера. Хороший свет и глубокие реалистичные тени здесь безусловно удались.

— Это у нас удачная оркестровая партия?

— Точно, — сказала Зоя. — Но взгляни на лица. — Она указала на лик Христа, потом на толпу, стоящую на берегу. — Они все — как чурбаны. Ни души, ни чувства. На этих лицах отсутствует выражение. И вот, взгляни на лодку на берегу — все плоское и непропорциональное. А Вермеер был крайне щепетилен в точности ракурсов и пропорций.

Талия пригляделась.

— Да. — Она отошла на шаг и посмотрела на Зою. — Все верно. Я этого никогда не замечала. — Она обреченно вздохнула.

— Тебя наверняка смутили сияние красок и великолепная игра света и тени, которая ему удается, — сказала Зоя. — Наверняка ты про себя думала, что если это настолько хорошо, то нечего сомневаться и в остальном.

— Впечатляет, — сказала Талия. — Действительно впечатляет. Но как твоя голова определяет, когда играть музыку, а когда издавать шум? Откуда ей известно, что на этой подделке исполняется какофония, а на этом гениальном шедевре — политональность Бартока?

Зоя расхохоталась:

— Вообще-то даже подлинный Джексон Поллок звучит так, будто Барток дурно играет гаммы.

Талия рассмеялась вслед за ней. Отсмеявшись, Зоя объяснила:

— Все то же программное обеспечение. В каждой приличной галерее или музее есть подвал или склад, где хранят выявленные подделки, чтобы ученые могли посмотреть на признанные фальшивки. Даже самые опытные коллекционеры иногда ошибаются. Чтобы сохранить реноме, подделки не выставляют на публику, но и не уничтожают, чтобы эксперты могли учиться на чужих ошибках. Самые позорные заведения не держат такого в подвалах. Они продолжают выставлять подделки, отказываясь признавать свою неправоту, поскольку очень боятся своих инвесторов или директоров. — Она задумалась на секунду. — Короче, я в общей сложности потратила пару лет своей жизни, шатаясь по запасникам и подвалам, сравнивая фальшивки и оригиналы.

Талия кивнула, с любовью глядя на своего «Вермеера». После долгой паузы она взглянула Зое в глаза и спросила:

— Так ли уж важно?

— Что «так ли уж важно»? — удивилась Зоя такому повороту разговора.

— Если картина приносит радость… если даже не каждый эксперт может определить… так ли уж важно для ее владельца или посетителей музея, кто на самом деле ее автор? — Талия снова перевела взгляд на полотно. — Я любила эту картину, еще когда была совсем маленькой девочкой. — Она посмотрела на Зою, и ее глаза наполнились слезами, которые она тут же смахнула.

— Конечно важно, — ответила Зоя, пытаясь сдержать чувства. — Любить поддельные картины — это как… любить неверного мужчину… или ненастоящего бога. Это неправильно. Это… это — зло.

Талия понимающе улыбнулась:

— Даже если ты этого не знаешь? И никогда не узнаешь?

— Ты хочешь сказать, что лучше жить в неведении? — Зоя негодовала.

— Возможно, — ответила Талия, — возможно.

— Я так не могу. Просто не могу. Я верю, что… — Зоя проглотила жестокие слова, готовые сорваться с языка. Они были правдой, но не несли Талии ничего, кроме лишней боли.

— Я знаю… — Талия дотронулась до Зоиного плеча кончиками пальцев. — Знаю, во что и как сильно ты веришь. Я и не говорю, что неведение — лучший вариант, но только те, кто не ведает, чаще всего счастливее других — со своим Богом и со своими друзьями. — Талия снова взглянула на «Вермеера», потом обратно на Зою. — И со своим искусством. — Она глубоко вздохнула. — Что ж, теперь я, по крайней мере, знаю, почему папа всегда отказывался продавать эту картину. — Она опять с сожалением вздохнула. — Теперь мне будет проще с ней расстаться. — Она бросила прощальный взгляд на картину и поставила ее за другой.

Талия решительно повернулась спиной — как Зоя уже знала, этот жест означает, что решение окончательно. После паузы Талия произнесла:

— Ладно. Так что, эти «песенки с приветом» у тебя в голове да теплые воспоминания о признанных фальшивках делают тебя чемпионом среди экспертов по искусству?

Восхитившись, как быстро Талии удалось справиться с чувствами, Зоя ответила:

— Ну, не совсем. Лучший способ отшлифовать мастерство эксперта — познакомиться с хорошим фальсификатором, чтобы он научил тебя секретам своего мастерства. Лучше всего — видеть самой, как создается подделка, чтобы потом с первого взгляда понимать, на что следует смотреть.