- Я всегда был уверен, что ты оправдаешь! - в самое ухо прохрипел Бессмертный. Сек наискось мокрый снег, и новая огромная звезда - начищенная серебряная медаль - сияла сквозь туман рядом с тусклым Солнцем.
Потом начали прибывать Священные. Неугомонному Плеолаю даже близость ужасного испытания не помешала закатить попойку в личном бункере, среди зеркал, бассейнов, оранжерейных цветов и драгоценных мозаик.
Расплескивая багровое вино из плоской чаши, пьяный Плеолай без удержу молол языком:
- Не успеют, не успеют... В убежище Фуле еще проводка не готова, ходят с факелами, и воды нет. О бункерах Внешнего Круга говорить не приходится даже половину не разместят... Поздно спохватились.
- Ты одно из двух - или пей, или говори,- вмешался никогда не пьянеющий Равая.
- А-а, - беспечно отвечал русый бородач, заливая себе брюки.- Сейчас все пьют. На Архипелаге как предупредили насчет гнева Единого и спасения достойных - все с ума посходили, особенно в столице. Я там был, из бронетранспортера не вылезал. У кого найдут направление в убежище разорвут беднягу в клочья со всей семьей, хотя бумага-то именная и другим от нее толку нет. Распределители грабят. Голубая Стража бомбит усыпляющим газом, уснувших грузовиками свозят и сваливают на Стадионе. Пытались штурмовать Храм. Гвардия отстреливалась. Крови было! Ну их. Вирайя, богоподобный, что бы мы без тебя делали? Эй, вы! Кто не выпьет за нашего спасителя, тот последняя скотина!..
Одним погожим утром по гладкому каменному полю с воем покатились "черные стрелы" охранения, а в центре их треугольного строя - белоснежный, с пурпурным исподом крыльев и золотым диском на носу, огромный брюхатый "змей"... Одни только адепты Внутреннего Круга имели право встречать, да и то не смея поднять глаза, прибывшего в белом самолете. Создания низших посвящений, в том числе парализованная ужасом Аштор, лежали в комнатах, прижавшись лбами к полу.
...Он уже давно знает, что Круг не в силах прочесть мысли, но глубоко сидит воспитанный многими поколениями панический страх перед черными. Хочется запретить самому себе думать, доискиваться правды. Озабоченный своим раздвоением, Вирайя машинально рвал цветы, пока они перестали помещаться в руке.
Вирайя огляделся: чем бы связать букет?
Кто-то кашлянул за высоким, как пьедестал, растрескавшимся камнем; ветер донес запах табака, облагороженного мускусом.
Вирайя спустился и обошел глыбу. Там сидел, втянув голову в плечи, подобрав ноги и кутаясь в овчинный тулуп, долговязый мужчина лет сорока с трубкой во рту. Узкое, костлявое лицо его с глубокими глазницами и провалами щек представляло, по сути, один гигантский нос. ("Избранный из Избранных",- подумалось Вирайе.) Взгляд жгуче-темных глаз терялся за белым склоном, в заснеженных нагромождениях скал. Жидкие черные волосы длиной до плеч, повинуясь ветру, то прилегали к щекам, то открывали широкий лоб и залысины. В худой ширококостной руке, брошенной на острые колени, читалась некая вялость - недостаток жизненных сил. Вирайя успел рассмотреть и табачную желтизну большого пальца, и серый, крупной вязки свитер под тулупом, и мятые белые брюки, заправленные в сапоги с медной пряжкой - а сидящий даже не покосился в его сторону. Время от времени мужчина вынимал трубку изо рта и пускал бледными губами длинную сизую струю.
Человек без знака посвящения, одетый чуть ли не как раб и при этом не обращающий внимания на появление черного адепта,- это было просто невообразимо, мир вывернулся наизнанку! Но, ощутив гнев и досаду, Вирайя в очередной раз решил наказать себя за испорченность, а потому спросил как можно ласковее:
- Прости меня, друг,- не найдешь ли ты, чем перевязать букет?
Наверное, он просто погружен в свои мысли. Может быть, это испытуемый Ордена, постигающий самоуглубление, первые навыки сознательного управления чувствами, а затем - сокровенной жизнью тела? Об этом свидетельствует его худоба и видимая слабость... Кто знает - не длится ли испытание уже многие годы? Вирайя, принятый в Круг только благодаря безумной спешке с убежищем, мало знал о подробностях настоящего посвящения... Вероятно, сейчас глаза аскета станут осмысленными, он обернется на голос, увидит переливчатую черноту и золотой диск - и зароется лицом в камни, умоляя не обращать его в пепел за невнимание...
Обернулся. Удивительным был его взгляд. Казалось, что черные непрозрачные глаза направлены по обе стороны от лица Вирайи, не сходясь в одну точку.
- Можно разорвать платок на полосы, - не слишком внятно сказал носатый.- Ничего более подходящего у меня нет.
Он говорил очень тихо, странно растягивая гласные и спотыкаясь в середине слова. Усилие, нужное для речи, как будто доставляло ему боль. Медлительным, сонным движением он достал из кармана мятый белый платок:
- На, рви!
С полной сумятицей в голове, архитектор принялся отдирать полоску. Кто же перед ним - иерофант? Или просто обезумевший беглый раб? К любопытству Вирайи все еще примешивалось глухое чувство оскорбления. Да, глубоко и быстро вросла в душу сверхчеловеческая спесь черного адепта!
Связав цветы жгутом из неуклюже оторванного полотна, Священный сказал:
- Спасибо, брат,- выручил!
Тут Вирайя вдруг обнаружил, что почему-то робеет перед этим носатым, жидковолосым типом, похожим на внезапно состарившегося подростка. Он спросил почти сурово, чтобы одернуть самого себя:
- А теперь скажи мне, кто ты? Каково твое посвящение?
Сидящий откинул голову, выпустил дым через ноздри:
- Хотел бы я сам узнать - кто я! - Рот его растянулся в кривой ухмылке. - Должно же у меня быть определение? Или само понятие определенности - тоже призрак, как понятия начала и конца?
Это похоже на орденские философствования. Пожалуй, в горах действительно укрылся испытуемый. Он не в силах вернуться в реальный мир, разорвать пелену самовнушенного транса... Имеет ли кто-нибудь, даже Священный, право мешать ему? Священный имеет право на все.
Вирайя выбрал глыбу поудобнее, присел и опять спросил:
- Значит, ты не знаешь, кто ты?
- Я ни в чем не уверен полностью...
- Хорошо, пусть так. Кто твои родители?
- А какое это имеет значение? Они были такие же, как вы все. Только убеждали меня, что я произошел от них.
- А ты не верил?
- Когда-то верил. Очевидно, моя субстанция выходила из предсознательного состояния...
Вирайя спрашивал, не в силах противиться сладкому, захватывающему чувству опасной игры. Трубка собеседника захлюпала, догорев. Он выколотил ее и достал шелковый клетчатый кисет. Пожалуй, из всего окружающего незнакомец уделял сосредоточенное внимание только трубке, а со Священным говорил небрежно, между прочим, как бы занятый другими мыслями.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
