а Нюра, укачав наследника, села напротив и, подперев руками подбородок, жалостливо наблюдала.
– Я знал Зою, – сказал артист, – покупал у неё подписные и хорошую литературу. Пухом земля ей…
Сергей Леонидович, раскрасневшийся, то и дело поправлял воротничок смятой рубашки и аккуратно хлебал лапшу. Аппетитно глотал блины с компотом: «Давно такого не едал. Спасибо, славная вы женщина. Анютуш-ка, признаюсь честно: Вас вижу, и мне хорошо». Впалые щёки гостя были покрыты седоватой щетиной, а сам он выглядел виноватым школьником. Нюрке нравились его интеллигентность, бархатный голос. Нравилось и то, что она, простая почтальонка, вызывает интерес у… артиста! пусть даже вчерашнего.
Внезапно свистанул ветер и захлопнул открытую форточку. По стеклу затарабанили капли. «Уу… ливень заряжает…» – сказала хозяйка и подтянула шторку. Через минуту за окном уже вовсю хлестал и плескался дождь. Приближаясь, сверкали молнии. Жуткими раскатами хохотал гром. Началась ранняя в этих краях весенняя гроза.
Гость засобирался: «Пойду, спасибо вам, и счастья в ваш дом». Нюра тоже поднялась: «Ну куда вы сейчас, Сергей Леонидович? Намокнете же, простудитесь… Переждёте грозу, а завтра уж и пойдёте. Останьтесь…» – неожиданно предложила она. И вдруг… всхлипнула. И слёзы градом покатились по её пригожему лицу. Удивился Сергей Леонидович, растерялся: «Вот тебе и новости…»
– Анютушка, ангел мой… ну… ну что вы?.. Вот ведь как… и здесь у нас гроза…
Нюрка по-детски уткнулась Сергею Леонидовичу в куртку. Сергей Леонидович бережно гладил её пушистые волосы. И, конечно, остался – Нюре на утешенье. А назавтра он тоже не ушёл – хозяйка не отпустила. И с тех пор они вместе стали жить-поживать и… добра наживать! Как в сказке. Размеренно повели они по жизни свою семейную лодку. До солнышка Нюра с мужем уже на ногах: разнесут почту и вместе – домой! Там – завтрак (с пылу, с жару!). После – все домашние, наглаженные да начищенные, расходятся по местам.
Сергей Леонидович обрастал заботами. Он прекратил выпивать. И не курил даже. Преподавал в музыкальном училище. Подрабатывал в детских садиках. Нюрин выводок называл его «папой Серёжей». А Нюра величала по имени и отчеству. Сергей Леонидович и домашней работы не гнушался: толкался в очередях, кашеварил и даже – о-о, ужас! что может быть страшнее для настоящего мужчины – стирал бельё! Соседи наблюдали, как он развешивает на верёвках, а изо рта… прищепки торчат! И давно все забыли неухоженного артиста. На глазах родился новый, уважаемый человек. По ночам Анюта прижималась к супругу, ласкала его тёплыми руками: «уютно с тобой… спокойно». Её горячие ласки наполняли Сергея Леонидовича новыми соками. Голова его кружилась от счастья. Он целовал её притягательные глаза, золотые кудри. «Анюта-спасительница моя…» И поражался Сергей Леонидович: «Это от неё… вот от этой женщины, мужики нос воротили?! Не понимаю…» Но скоро находил простое объяснение: «Бог Анюту для меня оставил». Одно омрачало Сергея Леонидовича: разлука с сыном. Отец везде и всюду запрашивал, но, увы. Позже выяснилось: бывшая супруга взяла себе и сыну чужую фамилию, и они жили за границей.
– Во Нюрка-молодец! – говорила тётя Шура на соседских посиделках, – ишь как прибрала-приосанила мужика! И сама при нём расхорошелась, зажила по-человечьи! По театрам, глянь-ко, да по кинам ходют, не как некоторые… поллитры сшибают. И дома – чаша полная, и дети обихожены.
– И, правда, любо-дорого смотреть, – вторила Ефремовна, – вот бы ещё и Тоське Пёрдиной тоже Бог подсобил, а то не поймёшь, как живёт: не девка, не баба и не мужняя жена! И чем ей Лёнька не угодил?
– Там Евдоха… правда, что Пердя! Не мать, а пиявка какая-то, – возмущалась Груша. – Да и сама Тоська… ай… не рыба, не мясо.
* * *
Вот и лето красное приспело. Молодое потомство, как всегда, в лагерях и санаториях отдыхает. Младший, Санёк, у Нюркиных родителей на дальних заимках свежим воздухом дышит. А Нюра с Сергеем Леонидовичем скоротали вечерок у телевизора (да, кроме прочего, и на телевизор накопили!), ну вот… скоротали они вечер, да и засобирались на боковую. Обоим рано вставать, печку топить, завтрак варить, да накручивать почтовые тонно-километры. А сейчас жена убирает со стола, муж посуду моет. Конечно, всё сообща, всё вместе.
– На почте этот раз… – позёвывая, говорит Нюра, – этот раз… дорожки выделили… В прихожку возьмём. – Она поставила чашки в сервант. – Сергей Леонидыч, ну хватит уже размывать-то… Идём спать уже… – шепчет она, обнимая мужа. Тесный халат расстёгивается, обнажая её искусительный стан…
«Ну, за что… за что же она меня так полюбила-то? – тихо и радостно смеётся Сергей Леонидович, сидя на краешке постели. – Что же такого необычного во мне разглядела?» – в сотый раз удивляется он и старается припомнить свои достоинства. Но… что поделаешь, выпала память и неизвестно, куда закатилась. Нет, не припомнит он в себе ничего такого особенного. «Какая же она славная! А сколько нежности, желания… А готовит как… ммм… Эх, ещё бы… ребёночка нам с ней…» Сергей Леонидович долго не может уснуть: умилённо вспоминает каждые день и ночь, проведённые со своею Анютушкой. Перебирает преимущества, которых у жены просто не счесть (никаких пальцев не хватит!) и которые скопились в одном (подумать только: в одном!) человеке. В окне висит луна и серебром обливает лицо и фигуру обожаемой Анютушки. Лихой ветерок колышет занавеску. И на душе свежо и бесконечно хорошо!
А глубокой ночью раздался тяжёлый стук в дверь. Сергей Леонидович, убаюканный радужными грёзами, крепко спал. Нюра метнулась в прихожку, весь сон слетел – «вдруг, с ребятами чего неладное?..» Щёлкнула свет. Женщина, моментально сбросив крючок с петли, распахнула дверь и… вскрикнула! На площадке стоял… Григорий! Да-да, её Григорий! Всё тот же чудо-красавец! У Нюры потемнело в глазах. Свежий от весенней прохлады Григорий шагнул в переднюю и по-хозяйски замкнул дверь. Не успела Нюра опомниться, как, ни слова не говоря, тут же – с порога, сгрёб он её, горячую, вкусную, с рассыпавшимися по голым плечам рыжими волосами, и давай тискать и жадно кусать пьяными губами шею, плечи, грудь. «Моя… вся моя… – хищно урчал он, оттесняя женщину в открытую кухню, – ммояя…» Всем телом он повалил её на пол. В Нюрину голову ухнул безумный и такой родной запах силы… мужского обладания! Дух этот всколыхнулся, наполнил Нюру до краёв! Сердце женщины взбурлило, ослеплённое неожиданной встречей. «Господи… люблю-ю…» И, словно демоны со всех цепей сорвались – страстная животная похоть… до боли… сокрушительнее, чем в их первую давнюю ночь, свела с ума! Вскипела кровь. Нюрку трясло. Она, в угаре безумного желания, сдирала с Григория одежду!.. «Веся… ммоя…» – прерывисто сопел
