Читаем без скачивания Зима мести и печали - Александр Аде

– Это точно?

– Как в аптеке.

– Спасибо.

– Не за что, – отвечает он кисло, а глазенки так и впиваются в меня голубенькими иголочками.

Но вместо того чтобы рассиропиться и распахнуться, я – в который раз за последние полтора года – погружаюсь в то треклятое утро, когда погиб Илюшка…

Не дождавшись от меня откровений, «Есенин» принимается сетовать на паскудную жизнь. Я поддакиваю и сочувствую. А между тем думаю: «Ты же сам, сучонок, сотрудничать со мной не захотел. И догадываюсь, почему: Кот купил тебя с потрохами. А теперь, когда «спонсор» окочурился, ищешь, кому бы подороже продаться: родне Кота или Принцу. Или кому-то третьему, если больше заплатит. И чьим рабом ты станешь, еще неясно. Так что хрен тебе, а не компромат, милок!»

Когда выбираюсь из коттеджа, вечереет. Небо еще голубое, со слабой примесью синего, а на земле уже властвует тусклая синева. Усаживаюсь в «ауди», но отчаливаю не сразу: дрожат руки – всего из-за одной фразы, вроде бы между прочим произнесенной «Есениным».

Снова пересекаются наши пути – мой и киллера, взорвавшего Илюшку.

ТЕПЕРЬ МОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ ОБРЕТАЕТ ИСТИННЫЙ СМЫСЛ. Я обязан найти и уничтожить этого гада, даже если сам не останусь в живых. Весь мир для меня сузился до слепящей точки, в которой, как мишень в прицеле, – этот ублюдок. Он или я – третьего не дано.

* * *

Пока в верхушке Котовской монархии разброд и шатание, я пользуюсь полной свободой, делаю, что хочу и ни перед кем не отчитываюсь.

Сегодня первым делом занимаюсь своей «копейкой» – что-то в ее недрах стало стучать и греметь, точно там замахала кирками сотня бешеных гномов, отколупывая по кусочку на подарок Белоснежке.

Заворачиваю в мастерскую Гудка – приятеля детства, его адрес дал мне Щербатый.

Автосервис Гудка – времянка, которую разве что для красоты слога можно назвать ангаром. Перед ней толпятся обездвиженные авто. Одна немощная машинешка, точно хворая лошадь, висит внутри, бесстыдно демонстрируя всем желающим свою истинную сущность, спрятанную за эффектным забугорным экстерьером. Лечат ее отечественные дяди васи, чьи промасленные руки точно срослись с нехитрым инструментом.

У Гудка собственный кабинетик. Как и Щербатый, парнишка почти не изменился, тот же, что и девятнадцать лет назад, только набрал жирка и солидности. Он и в детстве казался мужичком, а теперь просто принял законченную форму. Со временем он станет пожилым мужичком, столь же неторопливым и основательным. Такой вот ясный эволюционный путь.

Моему появлению Гудок не удивляется. Крепко жмет руку, хлопает по плечу.

– Кем трудишься?

Узнав, что доставляю желающим артезианскую воду (про службу у Кота я даже не заикаюсь, то ли стыдно, то ли, наоборот, не хочется подавлять своей должностью), внушительно крякает, явно довольный: перед неудачником хвастаться так сладко!

– А я, как помнишь, сызмальства техникой занимался. Я так мерекаю. Куда ребятенком тебя тянуло, этим и зарабатывай, не прогадаешь. А ты вообще-то женат? Детишки имеются?

– Не женат, и не имеются.

Гудок совсем веселеет.

– Ничего, у тебя еще все впереди. А я как из армии вернулся, так сразу и окольцевался. И сына соорудил. Сейчас мне помогает.

Гудок не спеша вылезает из-за стола, кричит в дверь:

– Петруха!

В кабинет заглядывает коренастый паренек, настолько схожий с Гудком, что у меня возникает ощущение, будто вернулся в детство.

– Прошу любить и жаловать, – представляет его Гудок. – Наследничек. Петька, глянь-ка без очереди «копейку», что у входа стоит.

Пацан исчезает, чтобы заняться моим драндулетом.

– По моей части пойдет, – глазенки Гудка мечтательно сияют. – Форд – слыхал? – тоже начинал с того, что в сарае автомобиль склепал. Может, и мой охламон откроет когда-нибудь самый большой в России сервисный центр. А что? Парень головастый.

Во мне просыпается зависть к Гудку, прямой дорогой шагающему по жизни. Со временем он передаст эстафету сыну, и тот продолжит это упорное движение к сияющему горизонту. Не то что я. Плутаю извилистыми тропками, то проваливаюсь в болото, то шлепаюсь мордой в дерьмо.

– Будут какие проблемы – заходи. – Гудок протягивает ладонь для пожатия. – Деньги убери. Друзьям не платят.

Уже на пороге, обернувшись, спрашиваю:

– Помнится, ты мечтал летчиком стать. Не жалеешь?

– Ни капельки, – отрезает он. – Каждый сверчок знай свой шесток. Так-то.

В налаженной Петрухой «копейке» лечу по вечереющим улицам и заваливаюсь в кафетерий на Бонч-Бруевича. Здесь у меня конспиративная встреча со Сверчком, попросту говоря, пустопорожний треп, который так симпатичен моему сердцу.

Я пожираю вторую пиццу с колбасой, а Сверчок деликатно покусывает пирожок с печенью, прихлебывает чай и размышляет вслух о том, что для процветания государства нравственность важнее экономики.

– … Есть четыре показателя здоровья общества: цель, нравственность, порядок и отношение к труду… – последние слова он произносит, отбивая такт указательным пальцем.

Подает голос мобильник, и в мое ухо втекает густой басок Акулыча:

– Грустные новости, сэр. Капитан, единоутробный брат Степы, во время обоих смертоубийств – Царя и Марго – наш замечательный городок не посещал. Потому как доблестно служил в своей тьмутаракани и из расположения части не отлучался. Алиби, Королек, оно и в Африке алиби. Желаю дальнейших успехов, пернатый дружок…

Голос Акулыча обрывается и пропадает, проглоченный незримым эфиром, и Сверчок, нетерпеливо дожидавшийся, когда я закончу разговор, тут же принимается развивать свою фундаментальную мысль. Рассеянно киваю, а сам думаю: ну что ж, прокол. Впрочем, на вариант с капитаном я не надеялся. Я уже знаю с гарантией этак процентов восемьдесят, кто заказал Царя. Но сейчас главное не это. Главное – отыскать того, кто убил Илюшку, и я уже догадываюсь, как на него выйти, хотя мне самому эта возможность кажется фантастической.

– А что, – заявляю неожиданно для самого себя, – если сейчас за наш столик сядет убийца моего сына? Как тебе такой вариант?

Сверчок застывает с разинутым ротиком, его глазки смотрят беспокойно и печально.

– Пойми, он где-то рядом, иногда мне даже кажется, что ощущаю его дыхание. Может быть, он сейчас здесь и преспокойненько набивает брюхо.

Словоохотливый Сверчок не находит, что сказать.

– Извини, что перебил, – говорю я.

Облизав губки и пригладив жидкие седеющие усики, Сверчок продолжает витийствовать, а я, как в омут, погружаюсь в свои мысли…

* * *

Автор

Уже более получаса Руслан сидит за столиком дорогого ресторана, выкуривая одну сигарету за другой и делая вид, что кейфует, разглядывая стены, внизу обшитые дубовыми панелями, а выше имитирующие убранство старинного особняка: позолоченная лепнина на бледно-лимонном фоне, копии картин Рубенса и Ван Дейка. Пробивающаяся сквозь гардины полоса света озаряет живот и пухлые ножки рубенсовского ангелочка, согнувшегося под тяжестью фруктов.

Кофе Руслана давно остыл. Он в ярости. «Вонючая толстозадая шлюха, думаешь, если твой уголовный папашка нашинковал кучу бабла, то можешь заставить меня ждать сколько вздумается?»

У него уже есть собственного сочинения сценарий фильма, который он мечтает снять в Москве. Два года живет этой картиной, даже видел ее во сне, ярко, как наяву. И на столичной киностудии с ребятами договорился, нужны только деньги, презренные бумажки.

Но где же толстуха? Он с наслаждением представляет, как получит приз в Венеции или Каннах, почему бы и нет? Вот тогда-то он, одетый в смокинг и при бабочке – бабочку он смакует с особым сладострастием – скажет ей презрительно: «Пошла вон, жирная сука!» Он врежет ей за все! За эти часы ожидания, за усилия, которые делает над собой, удовлетворяя ее в койке ради вонючего бабла!

Несколько раз прокручивает он ослепительное видение своего триумфа, испытывая при этом злобное блаженство, – и вздрагивает, когда за его столик присаживается крупный русоволосый мужчина в безупречном костюме.

– Занято, – коротко бросает Руслан.

Но тот не двигается с места, с невозмутимой усмешкой глядя на него блестящими коричневыми глазами.

– Здесь полно свободных мест, а я жду человека, – уже раздраженно заявляет Руслан.

– Не дождешься. Я – ее муж.

Подозвав официанта, мужчина заказывает две рюмки коньяка, себе и своему визави.

У Руслана возникает острое желание ущипнуть себя за руку. Официант приносит на подносе стопочки. Людмилин супруг поднимает свою:

– За встречу.

Руслан машинально пьет. Сон продолжается, обретая терпкость и обжигающий огонь прокатившегося по гортани напитка. Ореховые глаза мужа Людмилы смотрят на него поверх стопки мягко, почти дружелюбно.

– Меня, как понимаю, ты видишь впервые. Серьезное упущение. Мужей своих любовниц надо знать в лицо. Зато я подсуетился. Месяц назад заметил, что моя дурочка-жена вроде бы не в себе, и сразу нанял сыча. И выяснил, что она, голубушка, мне изменяет. С тобой. Ревновать не стал – к Людке я особой страсти не испытываю. Но и развод мне не нужен. Мы оба, я и ты, хотим от этой телки одного – хрустов. Если б дело было в ней самой, отдал бы без слов, с детишками в придачу, хотя они-то мне дороги, свои все-таки. Но ведь я могу еще склепать. А башли не отдам, шалишь. Не скрою, была мыслишка: попрошу-ка я своих ребят, чтобы подкараулили тебя и доходчиво объяснили, что нехорошо зариться на чужое добро…