Важным событием в быту матросов являлось увольнение на берег. В прежние времена их отпускали на берег редко. Хорошо, если им удавалось побывать на берегу раз в месяц на несколько часов. А то случалось и реже. Это сказывалось на их поведении на берегу, и многие использовали эти короткие часы исключительно на то, чтобы напиться, так что «мертвые тела» подбирались обходами или их тащили приятели, которых не так развезло. Поэтому в доцусимские времена возвращение команды с берега представляло грустную и неприятную картину: загулявший матрос с трудом поднимается по трапу, хватается за все, чтобы не упасть; вид истерзанный, грязный, форменка вылезла из брюк; лицо бледное. Скорее инстинктивно, чем сознательно, вступая на палубу, снимает фуражку и становится во фронт для переклички, но ноги плохо держат и приходится тулиться к соседям. Старший офицер, видя беспомощное состояние подгулявшего, приказывает его увести на бак и положить на брезент, чтобы «не нагадил». В палубу в таком состоянии пускать рискованно, потому что пьяные, того и гляди, заведут драку. Некоторые «заправляли нетчика», то есть опаздывали на шлюпку или к назначенному часу на корабль, стоящий у пристани.
Помню одного матроса с «Добровольца», который систематически «заправлял нетчика». Как его ни наказывали, это не помогало. Наконец командир решил применить к нему совсем особую меру. Когда он явился утром вместо вечера, то ему было сказано, что он может продолжать гулять. Он ушел. Пропадал целый день и только к вечеру заявился. Опять его не пустили на миноносец и опять говорят – продолжай гулять. Делать нечего, уже без всякого удовольствия ушел. Наутро пришел и Христом Богом молит, чтобы пустили. Вахтенный доложил дежурному офицеру. Тот вышел и спрашивает: «Что же, Трофимов, нагулялся?» – «Так точно, ваше высокоблагородие», – отвечает злополучный гуляка. «А еще не хочешь, командир тебя не приказал пускать». Бедный Трофимов впал в такое отчаяние, что чуть не плачет. «Больше, – говорит, – никогда не опоздаю да и на берег совсем не пойду». Доложили командиру – простил. Такое «лечение» оказалось настолько действенным, что Трофимов больше никогда не опаздывал, да и на других оно подействовало благотворно.
Адмирал Эссен понимал, что, чем реже пускать команду на берег, тем она хуже будет там себя вести. К тому же слишком редко пускать команду на берег, особенно с миноносцев, было вредно для ее здоровья. Ведь они жили в очень тесных помещениях, скученно, матросам и ноги негде было поразмять. Поэтому их стали в резерв увольнять, по праздникам, а кроме того, по четвергам, а в плавании – только по праздникам. Это благотворно отразилось на самом гулянии – все реже стали возвращаться в нетрезвом виде, и у матросов стали на берегу заводиться знакомства, они посещали вечеринки и разные увеселения. К сожалению, в те времена, было мало обращено внимания начальством на то, что необходимо для команд создавать полезные развлечения на берегу, тогда они не будут посещать только кабаки и публичные заведения.
Теперь любо было смотреть на фронт едущих на берег! Хоть и не осматривай: все одеты с иголочки, не узнать и обычно грязных кочегаров. Хотя было запрещено переделывать казенную одежду, все же многие ее пригоняли по фигуре, на что судовое начальство смотрело снисходительно, если это делалось в границах допустимого. Матросы лучше выглядели в хорошо пригнанных бушлатах и в хорошо сидящих брюках, чем в неуклюже сидящей одежде, делавшей и всю фигуру неуклюжей. С каждым годом большинство матросов стало выглядеть все лучше и лучше. Пускай это франтовство, но оно приносило пользу, как его ни критиковали офицеры «доброго старого времени». Теперь матросы даже стали пользоваться бо́льшим успехом у прекрасного пола, а это служило к смягчению нравов. Даже суровые финки часто не могли устоять против чар бравых флотских.
На этой почве все же иногда выходили и неприятные истории. Одна финка, не желая жить «по любви», потребовала от своего любовника, чтобы он на ней женился. Но тот не хотел этого, да и как потом выяснилось, и не мог, так как был женат. Однако порывать с ней связь ему тоже не хотелось. Посоветовавшись с приятелями, он решил обмануть злополучную финку, благо она по‑русски понимала плохо и не имела понятия о православных обрядах. Вот все принарядились и пошли в церковь, где заказали молебен. Финка была в полной уверенности, что это происходит обряд венчания. Правда, кое‑что ее вводило в сомнение, но ее убедили, что это так и полагается и что она, как лютеранка, ничего не понимает в православных обрядах. Вернувшись домой, отпраздновали «свадьбу», честь честью, и все пошло по‑хорошему. Финка совсем успокоилась и больше ни в чем не сомневалась, тем более что и брачное свидетельство было сфабриковано и ей показано. Но скоро кончился срок его службы, и он был уволен в запас. Мнимая жена ему уже надоела, потянуло к настоящей. Не попрощавшись, он сел в поезд и укатил. А ей через приятелей сообщил, что его срочно перевели на другой миноносец и тот ушел в плавание.
Ждала‑ждала своего «мужа» бедная финка. Все миноносцы вернулись на зимнюю стоянку, а его все нет. Часто справлялась у других матросов, те ее успокаивали, что ее «муж» скоро вернется. Наконец не выдержала, пошла по начальству и все рассказала. Тут вся история и вышла наружу. Но что было делать? Добиться его наказания, но ведь финке от этого не стало бы легче, тем более что детей у них не было.
Всякая воинская служба основана на строгой дисциплине, а морская и тем более. Дисциплина же влечет за собою неизбежные случаи ее нарушения. Уклад военно‑морской службы у нас был указан в Морском уставе, которого следовало строго держаться на всех кораблях императорского флота.
Всякое нарушение дисциплины вызывало необходимость налагать взыскания, которые были регламентированы Дисциплинарным уставом. В нем было указано, кто и какие наказания может налагать. Импровизация в наложении наказания, то есть в их характере и продолжительности, строго каралась.
По отношению нижних чинов, то есть чинов не офицерского и кондукторского звания, дисциплинарные взыскания выражались в выговорах, в постановке под винтовку в полном вооружении во время отдыха (но не больше указанного числа часов), лишении съездов на берег, сажании под арест в судовом карцере. Выговоры, конечно, приходилось делать очень часто. На миноносцах карцеров не было, и обычно наказания ограничивались постановкой под винтовку или лишением права съезда на берег. Правда, можно было сажать в карцеры при экипажах, но к этому почти никогда не прибегали. Все дисциплинарные взыскания налагались или командиром, или старшим офицером, другие офицеры могли налагать взыскания, разрешенные уставом, с ведома старшего офицера.
Проступки более серьезного характера и уголовные карались преданием корабельному суду, а еще более серьезные – преданием портовому суду. Корабельные суды могли собираться на всех судах I и II ранга. На миноносцах, хотя и II ранга, собирались дивизионные суды. Компетенция корабельного суда соответствовала компетенции мировых судей. Их разбору подлежали следующие проступки: неисправимо дурное поведение, кражи, промотание и порча казенных вещей вообще, в частности обмундирования, нанесение увечий во время драки и т. п. В составе суда приказом командира корабля назначались: председателем один из старших лейтенантов, два члена суда – лейтенанты и делопроизводитель (мог быть и мичман). За правильностью делопроизводства следил «флагманский обер‑аудитор» – офицер, получивший юридическое образование, чаще всего в Военно‑юридической академии. Утверждал постановление корабельного суда командир.
Быть председателем или членом суда мы не очень‑то любили, потому что судить своих матросов было неприятно и потому, что если мы и имели для этого необходимые познания, то опыта почти не имели, так как суды были редким явлением. Судебному разбирательству должно было предшествовать дознание, которое производилось офицером по назначению командира (не входящим в состав суда). Судопроизводство благодаря шаблонности судимых проступков было несложным. После опроса свидетелей и обвиняемого суд решал, признать ли обвиняемого виновным или оправдать. В первом случае мера наказания устанавливалась в соответствии со статьями закона.
К преданию суду командиры старались прибегать только в самых редких случаях, когда не предание суду было бы само по себе явным нарушением закона. Если появлялся матрос неисправимо дурного поведения, то после долгого периода старания его перевоспитать на корабле его списывали в экипаж. Это был его последний шанс исправиться, но чаще всего именно там он еще хуже начинал себя вести и там его не щадили и отдавали под суд, который присуждал к отдаче в дисциплинарный батальон. Служба же в нем не зачитывалась в отбывание повинности, и таким образом отдалялся срок его выхода в запас. К тому же, попав в среду таких же отрицательных типов, осужденные, за редким исключением, не исправлялись, наоборот, чаще еще больше портились.
