После рудника Селим Малик изволил осмотреть рабочий скот. С выражением легкой брезгливости на лице, он взирал на шеренгу связанных по двое, трое рабов.
Зажатая над-смотрщиками, грязная, вонючая толпа, казалось, уже не дышит.
Одно движение брови сиятельного, и любого ждет смерть. Ни за что, просто в назида-ние.
Роберт опустил глаза и до боли сжал кулаки. Все что от него требовалось - остаться песчинкой в этом живом бархане, каплей в море, ворсинкой в нити, до смертельного стона скрученных человеческих судеб. Но тот, другой, уже рвался из глубин. Роберт не мог его удержать.
Их глаза встретились.
Черные, чуть навыкате, непроницаемые и равнодушные глаза владыки и светлые, по-лыхающие внутренним огнем, глаза франка. Чем дольше продолжалась эта дуэль, тем боль-ше хмурился всесильный, не привыкший к неповиновению, даже безмолвному, А Роберт уже не мог отступить - некуда было. Но поединок не дали довести до логи-ческого конца, то есть до мгновенной смерти непокорного. Под руку бея подлезла низко склоненная голова управляющего рудником. Жирный, источающий страх и благоговение сарацин, что-то быстро затараторил, оглядываясь в сторону христианина.
Конец, - подумал Роберт. Не надо быть мудрецом, чтобы догадаться: Селим Малик недоволен положением дел на руднике. Сейчас толстый, потный от страха управляющий постарается отвести от себя часть сиятельного гнева. Попался строптивый франк - пре-красно. На колдуна можно свалить и бедную жилу, и вялую работу, и плохую погоду, и, что птицы не поют.
По мановению руки сиятельного управляющий шариком откатился в сторону. Роберт понял - осталось собрать в кулак волю и достойно встретить конец. Поняли и окружающие. Даже рябой откачнулся от франка. Еще миг назад равные ему, сейчас они старались отгородиться от чужого несчастья. Монолитное за мгновение до этого стадо разделилось: на них, - кого не коснулось и, его - кто был, считай, уже мертв.
Веревку разрубили. Роберт, привычно расправив плечи и высоко держа голову, шагнул вперед. К уху царедворца склонился один из приближенных - грузноватый араб с темной даже для сарацина кожей. Он что-то неспешно и без видимого подобострастия проговорил.
Селим Малик изволил приподнять бровь, выказывая заинтересованность. Роберта про-драло холодом по спине: что если сейчас обсуждается способ особо изощренной казни для него, раба и иноверца?
Пленника погнали к столбу для наказаний, но с полдороги, повинуясь окрику Селима, стража свернула в сторону и остановилась за спинами приближенных. Сюда едва долетала речь управляющего, который взялся огласить волю бея. Царедворец, само собой не мог оск-вернить себя разговором с рабочим скотом.
Подкрадывалась слабость, за ней на мягких лапах ступала надежда. Роберт старался за-гнать ее поглубже. Это только отсрочка: сейчас кончится речь и племянник визиря распоря-диться начать казнь. Зажмурившись, франк чуть покачивался в так толчкам крови в ушах.
Когда натянулась веревка, Селим Малик уже сидел на золотистом, как новая монета, жеребце, свита торопилась по своим лошадям, а Роберту предстояла пешая прогулка в неиз-вестность.
***Значит, племянник великого визиря забрал тебя к себе? - барон Критьенский отер со лба пот. В зале становилось жарко. Речь гостя затянулась, но Бенедикт внимательно слушал. Сам не так давно мог попасть в точно такую же передрягу.
- Не совсем, но, в общем, так примерно и случилось. Потом - переговоры о выкупе.
Потом дорога домой. Только…
- Что?
- Когда я вернулся, графский трон уже занимал мой сводный брат. Ты же знаешь, если в течение года и одного дня не объявляется законный владелец, лен переходит к наследнику. Король так и сделал. Когда шла речь о выкупе, он поставил условие: или я остаюсь у сарацин, или отказываюсь от притязаний на свой лен и ухожу в монастырь.
- Ты согласился?!
- У меня не было иного выхода…
- Так ты уже монах, или собираешься?
- Ни то, ни другое.
Продолжать Роберт не стал. Подробности не имели значения. Главное Бенедикт уже знал: блестящего графа равного по рождению королям, больше не существовало.
Остался просто рыцарь, у которого кроме оружия да слова, данного умирающему другу, ничего нет.
- Держишь?
- Держу!
- Взяли!
- Роберт, хватай голову, зацепится.
Бенедикт и Хаген рывком подняли оленя и, разом хакнув, забросили в повозку. Туша заняла ее целиком. Голова свешивалась, царапая землю короткими летними рожками.
Изма-занные кровью, землей и зеленью, седой и рыжий, богатыри довольно наблюдали, как воз-чик, понукая лошадь, выводит тележку на дорогу.
Олень удачно попал под выстрел одного из настороженных Бенедиктом самострелов.
Охотникам не пришлось искать подранка. Он лежал тут же на тропе, к которой они прибе-жали по сигналу наблюдателя. Уже неделю, как Бенедикт, по совету Роберта рассадил людей по всем тропам и дорожкам, ведущим к замку с севера.
За неделю страхи в Критьене заметно улеглись, чему нимало способствовало присутст-вие хорошо вооруженных, опытных воинов. Кое-кто из крестьян уже собирался покинуть цитадель и вернуться на свои подворья. Бенедикт пока колебался: отпускать, не отпускать. С одной стороны - опасно, с другой - век за стенами не просидишь.
Роберт предложил барону провести разведку - выехать на север, до границы сожжен-ных аллодов, а понадобится, так и дальше, чтобы проследить, откуда прибыли непрошеные гости. Но пока замок не был готов к любым неожиданностям, Критьен наотрез отказался от-пускать людей в рискованный поиск.
На сегодняшний день основные работы были закончены. Крестьяне, старавшиеся не за страх, а за совесть, даже свезли в замок вырубленный вокруг лес, и подняли его на стены.
Олень, как нельзя более кстати, выбежал на стрелу. Бенедикт собирался объявить в замке праздник: устроить пир, открыть пару бочонков вина. Люди неделю, работавшие как проклятые, должны отдохнуть и повеселиться.
Повозка скрипела колесам в окружении крестьян и воинов замкового отряда. Трое ры-царей ехали, чуть отстав. Не спешили, но держались кучно. Кавалькаду замыкал Роберт.
На латной перчатке клекотал Дар. Когда из туши извлекли огромную, величиной с дротик стрелу, обрезки мяса достались ему.
Разговор вертелся вокруг охоты. Оба норманна: нейстрийский - Бенедикт и бретон-ский - Хаген, выросшие вдалеке от городов, в глуши, любили и понимали толк в этом деле. Здесь, в почти не заселенных древних лесах севера, не устраивали из охоты пышных забав. Зверя терпеливо скрадывали, чтобы потом положить одной стрелой или ударом копья.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
