Читаем без скачивания Разные оттенки смерти - Луиза Пенни

– Никогда? – тихим голосом спросила Клара.

– Никогда. Будет сидеть там, пока не умрет.

Клара сделала протяжный, неторопливый, глубокий вдох, потом выдохнула.

– Я видела это на примере моих клиентов, которых унижали физически или эмоционально. Отношения между людьми никогда не начинаются с удара кулаком в лицо или оскорбления. Иначе они на этом и закончились бы. Все начинается с нежностей. С доброты. Тебя тянет к другому человеку. Ты ему доверяешь. Он тебе нужен. А потом он понемногу начинает изменяться. Мало-помалу сковорода становится все горячее. А в конце ты оказываешься в ловушке.

– Но Лилиан не была ни любовником, ни мужем. Только другом.

– Друзья бывают жестокими. Дружба может трансформироваться, становиться своей противоположностью, – сказала Мирна. – Она питалась твоей благодарностью. Твоим чувством незащищенности. Но ты сделала что-то такое, чего она никак не ожидала.

Клара ждала.

– Ты защитила себя. Свое искусство. Ты ушла. И за это она тебя возненавидела.

– Но зачем она приехала сюда? – спросила Клара. – Я ее почти двадцать лет не видела. Зачем ей возвращаться? Чего она хотела?

Мирна отрицательно покачала головой. Она не высказала появившихся у нее подозрений, – что у возвращения Лилиан могла быть только одна причина.

Погубить праздник Клары.

И ей это удалось. Вот только почти наверняка не тем способом, который планировала сама Лилиан.

А это, в свою очередь, наводило на другой вопрос: кто спланировал то, чего не могла предвидеть Лилиан?

– Ты позволишь мне сказать кое-что? – спросила Мирна.

Клара поморщилась:

– Ненавижу, когда это спрашивают. Это означает, что последует что-нибудь ужасное. Что?

– Надежда поселяется среди современных мастеров.

– Я ошиблась, – сказала Клара с недоумением и облегчением. – Это обычная чепуха. Что, новая игра? Могу я тоже попробовать? Обойное кресло нередко бодается. Или… – Клара подозрительно посмотрела на Мирну, – ты что, опять курила свой кафтан? Я знаю, что марихуана на самом деле не наркотик, но все же сомневаюсь.

– Искусство Клары Морроу снова делает радость современной.

– А, понятно, мы играем в околесицу, – сказала Клара. – Это все равно что говорить с Рут, только у нас ругательств поменьше.

Мирна улыбнулась:

– Ты знаешь, что я сейчас цитировала?

– Так это были цитаты?

Мирна кивнула и посмотрела на влажную, пахнущую пивом кипу газет. Клара проследила за ее взглядом и широко раскрыла глаза. Мирна встала, пошла наверх и вернулась с собственными экземплярами газет. Сухими и чистыми. Клара потянулась было к ним, но ее руки слишком сильно дрожали, и Мирне пришлось самой отыскивать колонки с рецензиями.

Портрет Рут в образе Девы Марии смотрел на них с первой страницы раздела «Нью-Йорк таймс», посвященного искусству. Над ним было одно-единственное слово: «Воскрешение». А заголовок под фотографией картины гласил: «Надежда поселяется среди современных мастеров».

Мирна отложила эту газету и раскрыла лондонскую «Таймс» в нужном месте. На первой странице раздела была фотография маоистского бухгалтера на вернисаже Клары. А под ней подпись: «Клара Морроу снова делает радость современной».

– Клара, они просто в восторге, – сказала Мирна с такой широкой улыбкой, что ей стало больно.

Газеты выпали из рук Клары, и она посмотрела на подругу. На ту, которая шептала в тишине.

Клара встала. «Воскрешение, – подумала она. – Воскрешение».

И она обняла Мирну.

Питер Морроу сидел у себя в мастерской. Прятался от звонков телефона.

Дзинь. Дзинь. Дзинь.

Он вернулся домой после ланча, надеясь найти здесь тишину и покой. Клара забрала газеты и ушла – наверное, хотела прочитать их наедине. Так что он понятия не имел, что написали критики. Но как только он вошел в дом, принялся звонить телефон. И не умолкал. Все хотели поздравить Клару.

Звонили кураторы из музея, в восторге от рецензий и последовавшего благодаря этому ажиотажа на выставке. Звонила Ванесса Дестин Браун из «Тейт модерн» в Лондоне, благодарила за вечеринку, поздравляла Клару и спрашивала, не могли бы они встретиться и обсудить выставку.

Для Клары.

В конце концов Питер перестал отвечать на звонки и просто встал в дверях ее мастерской. Оттуда он видел несколько кукол из тех времен, когда она думала сделать целую серию таких.

«Наверное, они слишком политизированные», – сказала тогда Клара.

«Наверное», – ответил ей Питер, но «политизированные» было вовсе не тем словом, которое приходило ему в голову.

Он видел сваленные в углу «Воинственные матки». Она забросила их после очередной провальной выставки.

«Наверное, я слишком опережаю время», – сказала тогда Клара.

«Наверное», – ответил Питер, хотя у него на уме были совсем другие слова, вовсе не «опережаю время».

А когда она начала работать над «Тремя грациями» и три пожилые подруги даже позировали ей, он сочувствовал этим женщинам. Клара проявляла себя эгоисткой, ожидая, что три старые женщины будут позировать ей ради какой-то картины, которая никогда не увидит дневного света.

Но женщины не возражали. Им это нравилось, если судить по смеху, который время от времени не давал ему сосредоточиться.

А теперь эта картина висела в Музее современного искусства. Тогда как его педантичные картины висели, вероятно, у кого-нибудь на лестнице или, если Питеру повезло, над камином.

И видели их десяток-другой людей в год. А внимания обращали не больше, чем на обои или на занавески. Внутреннее украшение для богатого дома.

Ну как могли Кларины портреты ничем не примечательных женщин оказаться шедеврами?

Питер повернулся спиной к мастерской Клары, но прежде увидел, как лучи полуденного солнца коснулись громадной ноги из стеклопластика, марширующей по ее мастерской.

«Наверное, слишком уж мудрено», – сказала тогда Клара.

«Наверное», – пробормотал Питер.

Он закрыл дверь и вернулся в свою мастерскую, но телефон продолжал трезвонить в его ушах.

Старший инспектор Гамаш сидел в просторной общей комнате гостиницы Габри. Стены были выкрашены в кремовый свет, мебель была выбрана Габри из антикварных находок Оливье. Но тяжелой викторианской мебели он предпочитал комфорт. По обе стороны камина стояли большие диваны и кресла, создававшие здесь пространство для разговоров. Если гостиница со спа-салоном Доминик на вершине холма сверкала и сияла, как чудесный драгоценный камень, то гостиница Габри мирно, весело и бедновато приютилась в долине. Словно дом бабушки, если принять за бабушку толстяка-гея.

Габри и Оливье, предоставив полицейским помещение гостиницы для разговора с постояльцами, отправились в бистро обслуживать клиентов.

Разговору с постояльцами предшествовал другой нелегкий разговор, начавшийся, когда они еще не переступили порога гостиницы. У крыльца Бовуар осторожно отвел Гамаша в сторону:

– Я думаю, вы должны кое-что знать.

Арман Гамаш изумленно посмотрел на Бовуара:

– Что ты натворил?

– Вы это о чем?

– Ты говоришь точно как Даниель, когда он был мальчишкой и попадал в какую-нибудь переделку.

– Я обрюхатил Пегги Сью[36] во время танца, – выпалил Бовуар.

Какое-то мгновение Гамаш выглядел ошеломленным, потом улыбнулся:

– Ну а если серьезно?

– Я сделал одну глупость.

– Это возвращает меня в прекрасные прежние времена. Продолжай.

– Понимаете…

Открылась сетчатая дверь, и женщина лет пятидесяти с гаком поздоровалась с ним:

– Месье Бовуар, как я рада снова видеть вас!

Гамаш повернулся к Бовуару:

– Признавайся, что ты сделал?

– Я надеюсь, вы меня помните, – сказала женщина с жеманной улыбкой. – Меня зовут Полетт. Мы познакомились вчера на вернисаже.

Дверь еще раз распахнулась, появился человек средних лет. Увидев Бовуара, он засиял.

– Это вы, – сказал он. – Мне только что показалось, что я вижу вас на дороге. Я искал вас вчера на барбекю, но вас там не было.

Гамаш пытливо посмотрел на своего заместителя. Бовуар повернулся спиной к улыбающемуся художнику:

– Я сказал им, что я рецензент из «Монд».

– Зачем же ты это сделал? – спросил старший инспектор.

– Это долгая история, – ответил Бовуар.

Но история была не столько долгой, сколько неловкой.

Это были те самые двое художников, которые оскорбительно отзывались о работах Клары Морроу. Высмеивали «Трех граций», называя их клоунами. Бовуар был безразличен к искусству, но к Кларе он относился с симпатией. И он знал трех женщин, ставших героинями картины, и восхищался ими.

И тогда он заговорил с высокомерными художниками и сказал, что ему эта работа очень нравится. Потом повторил несколько фраз, услышанных краем уха на вернисаже. О перспективе, культуре, красках. Чем больше он говорил, тем труднее было ему остановиться. И он видел, что чем нелепее его сентенции, тем внимательнее эти двое слушают его.