он подсмотрел, где она свой убор закопала.
– Теперь, – говорит, – то и думаю, что он, стылый, откопает, да и выкрадет.
– Пойди перепрячь скорей!
– И то сбегаю!
А сама чует, что теперь уже ей в риге было бы боязно. И тут Мавра с дедом опять не в лад сделала, так что он сказал ей:
– Ты, должно быть, задумала что-нибудь на своём поставить. Смотри, беды б не вышло!
Она отвечает:
– Не удержишь меня!
– Чего силом держать… и ненадобно… А тебе, слышь, чего же там понравилось?.. Назад-то пойдёте, ребята чтоб вас не обидели.
– Закаркал, закаркал опять! Никого не боимся мы, a там праздник как следует, – там били бычка и трёх свиней, и с солодом брага варена…
– Вона что наготовлено исступления! И пьяно, и убоисто…
– А тебе и свиней-то жаль!
– Воробья-то мне и того-то жаль, и о его-то головёнке ведь есть вышнее усмотрение…
– О воробьиной головке-то!
– Да.
– Усмотрение!
– Да!
– Тьфу!
Мавра в раскат громко плюнула.
Дед сказал:
– Чего ж плюёшься?
– На слова твои плюнула.
– На мои-то наплюй, – не груби только Хозяину.
– Он мне и ненадобен.
– Вона как!
– Разумеется!.. Пусть его нелюбым коням гривы мнёт.
– Что городишь-то, неразумная! Я тебе говорю про Того, Кому мы все работать должны.
– Ну, а я не разумею и не хочу.
– Что это? – работать-то?
– Да.
– Поработаешь. Не все ведь вольною волей работают, – другие неволею. И ты поработаешь.
Мавра через гнев просмеялася и говорит:
– Полно тебе, дед! В самом деле, видно, правда, что ты с ума сошёл!
А дед посмотрел и ответил ей:
– Господь с тобой, умная! – и сам на печь полез, а она схватила под полу его фонарь со свечой и побежала в ригу свой наряд перепрятывать.
А в риге-то уже темно, и страх на неё тут так и налетел со всех сторон вместе с ужастью: так её и за плечо берёт, и ноги ей путает. Думает: «дай скорей огонь зажгу – смелей станет». Чиркнула спичкою раз и два – что-то у самого лица будто пролетело. Она зажгла фонарь и перекрестилась, а только зашла в угол к колосу, как вдруг с одной стороны к ней пташка, а с другой – другая, – точно не хотят допустить её!
И видит она, что это ей не кажется, а взаправду есть: откуда-то слетели воробушки и пали на колос в свет и сидят-глядят на неё натопорщившись…
«Давай скорее выхвачу, да и убегу», – думает Мавра и стала скорей руками колос разворашивать, а там под рукой у неё что-то двигнулось и закопалося… Она – цап посильней, а ей откуда ни спади ещё воробей, и трепещется, и чирикает… «Тьфу, мол, что тебе надобно? Проклятый ты!» Взяла его, да и сорвала ему головёночку, а сама не заметила, как с сердцем в злости фонарь бросила и от него враз солома вся всполыхнула; а оттудова-то, из кучи-то – что вы скажете! – восстаёт оное дитя лупоглазое и на челушке у него росит кровь.
Тут уж Мавра забыла всё и бросилась бежать, а огонь потёк с бурею в повсеместности и истлил за единый час всё, чем мы жили и куражились…
И стало нам хуже всех тех, которые докучали нам, потому что не только у нас весь хлеб погорел, а и жить-то не в чем было, и пошли мы все к своим нищим проситься пожить у них до тёплых дней.
А дед-то Федос на пожаре опёкся весь и вставать не стал; ну, а всё ладил в ту же стать и говорил другим с утешением:
– Ничего, – говорит, – хорошо всё от Господа посылается. Вот как жили мы в Божьих в любимчиках – совсем было мы позабылись, – хотели всё справлять свои дурости, а теперь Господь опять нас наставит на лучшее.
Так и помер с тем – с этой верой-то!
А какое это было дитя, и откудова, и куда оно в пожар делося – так никогда потом и не дозналися, а только стали говорить, будто это был ангел и за нечувствительность нашу к нему мы будто были наказаны.
– Всё равно, – говорил Федос, – кто бы ни был он, – бедное дитя всегда «божий посол»: через него Господь наше сердце пробует… Вы все стерегитеся, потому что с каждым ведь такой посол может встретиться!
Впервые опубликовано – журнал «Северный вестник», 1892
Под Рождество обидели
Житейские случаи
На этом месте я хотел рассказать вам, читатели, не о том, о чём будет беседа. Я хотел говорить на Рождество про один из общественных грехов, которые мы долгие веки делаем сообща всем миром и воздержаться от него не хотим. Но вдруг подвернулся неожиданный случай, что одного моего знакомого – человека, которого знает множество людей в Петербурге, – под праздник обидели, а он так странно и необыкновенно отнёсся к этой обиде, что это заслуживает внимания вдумчивого человека. Я про это и буду рассказывать, а вы прослушайте, потому что это такое дело, которое каждого может касаться, а меж тем оно не всеми сходно понимается.
Есть у меня давний и хороший приятель. Он занимается одним со мною делом. Настоящее его имя я называть вам не стану, потому что это будет ему неудобно, а для вас, как его ни зовут, – это всё равно: дело в том, каков он человек, как его обидели и как он отнёсся к обидчикам и к обиде. Человек, про которого я говорю, не богатый и не бедный, одинок, холост и хотя мог бы держать для себя двух прислуг, но не держит ни одного. И это делалось так не по скупости, а он стеснялся – какого нрава или характера поступит к нему служащий человек, да и что этому человеку делать при одиноком? Исскучается слуга от нечего делать и начнёт придираться и ссориться и выйдет от него не угодье, а только одни досаждения. А сам приятель мой нрава спокойного и уступчивого, пошутить не прочь, а от спора и ссор удаляется. Для своего удобства он устроил так, что нанял себе небольшую квартирку в надворном флигеле, в большом и знатном доме на набережной, и прожил много лет благополучно. Хозяйства он никакого дома не держит, а необходимые послуги ему делал дворник. Когда же нужно уйти со двора, приятель запрёт квартирную дверь, возьмёт ключ в карман и уходит. Квартира небольшая, однако в три комнатки и помещается во втором этаже, посреди жилья, и лестница как раз против дворницкой. Такое
