Им бы пойти всем вместе за кулисы, поздравить Марию, сказать ей теплые слова, так нужные артистке, но никто из них никогда не был за кулисами и не догадался пойти туда и теперь.
Андрей вышел на улицу и стал бродить вокруг театра, соображая, из какой двери выходят артисты. Дверей кроме главного входа он насчитал три: две маленькие по бокам и одна побольше, с тыльной стороны. Из нее–то, он полагал, и выйдет Мария.
Андрей поджидал в сквере, в темной аллее, из которой хорошо просматривался весь участок перед тыльной стороной театра. Чем дольше ожидал, тем больше проникался робостью и страхом, тем особым нетерпеливым волнением, которое испытывают только влюбленные и только в минуты, когда они ещё не знают ответа и когда решительный момент объяснения неотвратимо наступает.
Дверь раскрылась, из нее высыпала стайка женщин и направилась в сквер, прямо на Самарина.
Мария шла с ними. Не дойдя до сквера, артистки свернули в улицу. Мария теперь шла одна.
— Мария Павловна! — вышел ей навстречу Самарин. — Позвольте вас поздравить. Вы, как всегда, превосходно играли. Честное слово! И ребята просили передать. Всем очень понравилось.
— Спасибо. Роли эпизодические.
— В том–то и дело, и хорошо, что эпизодические, но и в них вы сумели…
— Вы меня перехвалите.
И, пройдя несколько десятков метров:
— Провожать меня не надо. Мне тут… недалеко. — И протянула руку.
Андрей сжал её ладонь, не торопился выпускать.
— Постоим здесь. Несколько минут. Я понимаю вашу занятость… вас ожидают дома: семья, муж — и неловко вам тут быть со мной — от товарищей, от знакомых, но что же мне делать, если…
— Не нужно, Андрей, не продолжайте, — взяла его Мария за руку и при лунном полумраке заглянула в лицо. — Семьи у меня нет, муж меня не ждет, вы за это не беспокойтесь. Я только на днях ушла от мужа, и теперь мы с Васильком снимаем квартиру вот здесь, недалеко. Вы, я вижу, удивлены, а я нет, не удивляюсь. Бросила одного мужа, а теперь… второго. Вот я такая… женщина. С печальной улыбкой, как бы извиняясь, смотрела Мария в глаза Андрею. В её голосе не было тоскливой безысходности, горького упрека и разочарования собой. Андрей понял все это своим чутким сердцем и — помимо своей воли, опять же, одним только сердцем — простил её, и понял, и пожалел.
— Что ж, в жизни бывает всякое, — сказал Андрей. — Другие вас поймут, не осудят. Вы только верьте друзьям. Их–то, друзей, не бросайте.
Андрей понимал, что говорит не подходящие к моменту, сумбурные, первопопавшиеся слова; но где–то в глубине сердца у него теплились другие, и он хотел сказать, что вины её нет, и что судьба к ней оказалась несправедливой, и что все огорчения её пройдут, изгладятся из памяти, стоит лишь ей этого захотеть. Так думал Андрей, глядя ей в глаза.
— Я вас понимаю, — сказал наконец он тихо.
— Спасибо. — Она пожала ему руку и пошла.
Андрей ещё долго стоял на том месте, где оставила его Мария.
Не включая свет в коридоре общей квартиры, ощупью пробиралась Маша в маленькую комнатку — свое новое жилище, которое она сняла у одинокой женщины. Два–три года назад эта женщина ходила к Каировым убирать квартиру. Маша щедро оплачивала её труды, дарила платья, одежду, а теперь вдруг пришла к ней и попросилась на временное житье. Случилось это в тот день, когда Борис Фомич устроил ей сцену ревности. Как только он ушел в институт, она собрала чемоданчик — взяла необходимое, свое, нажитое на свои деньги — и ушла из дому. Ничего не сказала, не написала двух слов — ушла совсем, навсегда, как уходят люди из жизни. Легко оторвался от сердца старый, привычный мир; поняла вдруг, что удобства жизни, красивые вещи не могут сами по себе иметь над человеком власти, по крайней мере над ней. Вот бросила она их и не жалеет. В субботу пойдет в детский садик, возьмет за ручку Василька и поведет в другой дом. Между ними произойдет примерно такая беседа (именно такая и произошла).
— Мама, куда мы идем?
— Домой, Василек.
— Но нам же идти вон в ту сторону.
— Это мы раньше ходили в ту сторону. Теперь мы там не живем. Мы теперь живем в другом месте.
— Но где же мы живем, мама, и почему мы перешли на новое место?
— Сейчас ты увидишь нашу новую квартиру.
А почему мы перешли на новое место, я расскажу тебе позже, когда ты подрастешь. Но ты, Василек, не беспокойся. Нам будет лучше на новом месте.
Да, именно такая беседа и произошла у нее с сыном.
Не включая свет, Мария раскрыла платяной шкаф, долго стояла, держась за его дверцу. Свет уличного фонаря веселым зайчиком играл на хромированном уголке кровати, падал на белую стену у двери, где была прибита вешалка. Два платья и плащ прильнули к стене, точно человеческие фигурки. Маше стало немножко страшно, она прикрыла заскрипевшую дверцу шкафа, подошла к окну. В кроне тополей синел клочок ночного летнего неба. Не было облаков, холодно блистали звезды, — синяя бездна спустилась к верхушкам деревьев, и все застыло, оцепенело, все погрузилось в тишину. На минуту Маше почудилось, что и она вместе со всеми земными предметами опускается куда–то вниз, где нет ни шума городской жизни, ни забот, ни волнений.
Гребешком по кроне прошелся ветерок, листья проснулись. Их слабый лепет напомнил Маше аплодисменты.
«И сегодня зритель меня принял», — подумала Маша. Ей стало хорошо, покойно от этой мысли. В последнее время она играет несколько ведущих ролей, которые требуют от нее много труда, нервного напряжения. Сегодня сыграла хоть и небольшие роли, почти эпизодические, а как тронула сердца людей! Вот что значит реальная ситуация, верно выписанная драматургом и не испорченная режиссером сцена.
«Он аплодировал стоя», — подумала Маша об Андрее. Вспомнила, как смотрела на него в те счастливые минуты, когда зритель вызывал её на сцену аплодисментами. Кланялась во все стороны, а потом и ему, в его сторону… «Заметил ли он, догадался ли?..»
Потом она мысленно перенеслась в ресторан, где сидела рядом с Андреем и усилием воли заставляла себя не смотреть на него. И кажется, это ей удавалось, но какой ценой! А зачем это?.. Зачем и теперь, когда он подошел к ней после спектакля, она обошлась с ним холодно? Как с человеком, который ей безразличен и не нужен. Но тут начинал ей говорить другой голос, — тот самый, который заставлял её быть сдержанней с Андреем. Теперь ты ушла от мужа, говорил этот голос, и что подумают люди, если тотчас же кинешься в объятия другого? Наконец, и он, Андрей, что подумает о твоем поведении?
Мария шире растворила окно, легла в постель. На стене, над вешалкой, мерцали зайчики света. Ветер раскачивал на столбе фонарь, и в комнате то появлялась, то пропадала широкая полоса света.
