Жиль придвинулся ко мне близко, даже слишком близко, пока я усиленно крутила головой, пытаясь не упускать мою сумочку из виду.
Тогда я и увидела Марка.
Он стоял, прислонившись спиной к косяку двери, сложив руки на груди, и улыбался мне. Мое сердце снова затрепетало, как раньше, еще тогда…
— На помощь! — проговорила я одними губами.
Но Марк не пошевелился. Что ж, по крайней мере, я попала туда, куда надо, и поэтому теперь уже не так переживала.
Марк не отрывал от меня взгляд. Я танцевала для него.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Даже в лучшие времена очень тяжело возвращаться к работе после перерыва. Когда не работаешь, то начинаешь жить в другом ритме, в другом мире, поэтому в первый день приходится прилагать особые усилия, чтобы войти в иной ритм, в иной мир.
Я поехала на метро вместе с Бетти. Я чувствовала себя совершенно не в своей тарелке, стоя на платформе станции «Порт-де-Баньоле». Будто бы со стороны я наблюдала, как захожу вместе с людьми в вагон и еду среди угрюмых французских лиц, плавно покачиваясь из стороны в сторону. Бетти села напротив, отодвинув примостившуюся справа от нее женщину с тонкими бровями, худыми коленками и собачкой чихуахуа в сумочке. Я покачала головой и улыбнулась, Я и забыла, какие она иногда откалывала номера.
Бетти широко улыбнулась в ответ.
— Ну, так кто он? — Она положила сумочку на колени. Следующая остановка была нашей.
— О ком ты? — Я решила прикинуться дурочкой, следуя за Бетти, которая пробиралась к дверям. — Pardon, pardon, s'il vous plaît. Merci (Извините, пожалуйста, извините. Спасибо).
Бетти повернулась ко мне, закатив глаза. Поезд прибыл на «Гер-Сен-Лазар», на большую центральную станцию, двери скользнули в стороны, и нам навстречу хлынул поток таких же, как и мы, пассажиров, прежде чем мы успели выйти.
— Oh, merci beaucoup (О, большое спасибо), — повторяла Бетти по пути на платформу.
«Всегда дай сначала людям выйти, Чарли…»
За нашими спинами прозвучал предупреждающий сигнал, и двери поезда закрылись. Путь назад был отрезан.
Мы добрались до главного выхода, до ряда из нескольких сводчатых тоннелей, ведущих наверх, на улицу Кур-де-Ром, где Бетти схватила меня за локоть и прижала к стене. Люди спешили мимо, совершенно не обращая на нас никакого внимания, словно все это было совершенно нормально.
— Что в тебя вселилось, Энни? Ты ведешь себя очень странно.
Я пожала плечами. Бетти всегда хорошо меня знала. Но не настолько хорошо.
— Не знаю… Наверное, это просто понедельник. — Похоже, я ее не убедила. — Я просто устала.
— Да я просто уверена, что ты устала! — Она окинула меня одним из своих фирменных взглядов. Вопросительно подняв брови, она, очевидно, ждала от меня объяснений. Но я просто не могла ничего сказать.
Мы зашли в наше кафе, рядом со станцией «Гер-Сен-Лазар». Мы всегда заходили сюда перед работой. Это было многолюдное шумное кафе для парижан, что работали неподалеку. Сюда приходили клерки из Национального банка Парижа, из фирм и представительств или менеджеры из магазинов, расположенных дальше по бульвару Хауссмана, служащие из «Галери Лафайет» и «Прентан» [15]. Пока мы стояли у стойки, меня поразила мысль: как мы были правы насчет самой сути города, насчет «городских крыс», как говорил Марк. Бармен с неизменной сигаретой за ухом подмигнул нам и подал нам наши grands cafe crèmes (большие чашки кофе со сливками) и пару рогаликов из корзины, стоящей на серебристом прилавке. Он даже флиртовал как раньше, невзирая на взгляды и улыбки других постоянных посетителей.
— Он когда-нибудь перестанет? — произнесла Бетти чересчур громко. Кажется, никогда.
Мы пробегали мимо аптеки на углу, когда я внезапно остановилась, вспомнив, что здесь были автоматические весы, прямо под светящимся зеленым крестом. «Pesez-vous et découvrez votre avenir». «Узнайте свой вес, и узнаете свою судьбу». Я помню тот день, когда эта надпись впервые появилась здесь. Тогда было особенно холодно. Мы с Бетти опаздывали к восьми, к началу нашей работы, и все же она настояла на том, чтобы зайти и устроить небольшое состязание — кто весит меньше. Мы скинули пальто и туфли прямо посредине площади, как глупые молодые девчонки, и губы Бетти растянулись в победной улыбке, потому что она весила на треть килограмма меньше меня. Я сохранила тот маленький клочок бумаги, который со временем совсем выцвел. Меня интересовало предсказание судьбы, а не вес. «Si vous marchez dans les pas de votre mиre, attention…». «Если последуете по пути вашей матери, остерегайтесь…» На этом предсказание обрывалось, так как дальше билетик был замят в машине, и конец предложения так и остался загадкой.
— Это знамение, — проговорила тогда Бетти.
Но автоматических весов сейчас здесь не было. Странно… Все оставалось так же, как раньше. Все, кроме этого.
Мы едва вышли из лифта и направились к двери в учебный центр, как все началось. Моя неторопливая жизнь превратилась в бешено крутящийся водоворот. А сделала ее таким Мюриэль, которая носила тогда прозвище мадемуазель Ледяная Дева. Мюриэль была статной блондинкой, по происхождению наполовину немкой, наполовину швейцаркой. Эдакой взрослой и злобной версией Хайди [16]. Она занимала важный пост в учебном центре. Мюриэль была личной ассистенткой директора, очень личной ассистенткой. Ходил слух, что начинала она с самой низшей должности — и работала простым клерком. Но, будучи очень уверенной, очень исполнительной и, как я уже сказала, очень высокой блондинкой, вскоре она добралась до вершины и осталась там — в буквальном смысле сверху, потому что, предположительно, именно такая поза больше всего нравилась директору. Все были очень осмотрительны с Ледяной Девой, даже сам директор. Да, с ней было бесполезно даже спорить.
Конечно, директор был женат и, как типичный француз, имел связь на стороне. Его жена каждую пятницу приходила на обед и вежливо беседовала и смеялась с Ледяной Девой, любовницей ее мужа. Конечно, она все знала. В отличие от Ледяной Девы она просто была милашкой, безупречно одетой в костюмы от Шанель, с сумочкой от Шанель, модной стрижкой и пуделем в придачу, для полноты картины. Она имела все, что хотела. Так зачем же раскачивать лодку?
— Bonjour, Annie. — Ледяная Дева, как и всегда, излучала рвение исполнять возложенные на нее обязанности, Ее серые глаза были так же холодны, как сталь на снегу, а улыбка могла бы заставить поежиться любого. — Ваш месье Витали здесь. Я отвела его в salle (зал) номер восемь.
А, месье Витали… Значит, сегодня я шла к нему.
