— Он понял, — сказал я, — что я не тот мистер Денхэм.
— Ясно, — клерк посмотрел меня с укоризной. — Послезавтра, значит.
Я отправился в местное отделение компании и напечатал отчет о работе с юным Уикером, а также, в качестве бонуса, сообщил, в каком состоянии Тейлор все оставил перед переводом в Занзибар. Когда-нибудь Тейлор возвратит мне сторицей. Потом я купил рождественские подарки. Для отца приобрел небольшой зуб Будды в качестве брелока к часовой цепочке, для Берил — дешевое сари, краски которого, несомненно, полиняют при первой же стирке, для Вероники Арден — коралловые серьги, для Теда Ардена — груду дьявольски крепких манильских сигар, популярных в Джафне, одну из которых, надеюсь, он отдаст Седрику. Последним вечером юный Уикер принудил меня отобедать куриным карри. К тому времени слезы изгнания испарились из его организма, и он сидел во главе стола, обнимая ножку бокала так, будто владел всеми полбутылками австралийского кларета. Он благодарил за помощь, но, если я не против, провожать он меня не будет, ибо не любит наблюдать людей отъезжающих. Так что на следующее утро я принадлежал только мистеру Раджу. Весь аэропорт позади него казался его собственным дворцом. Он сказал, сверкая улыбкой под солнцем:
— Редкая удача, мистер Денхэм, редкая удача, что в последнюю минуту кто-то сдал билет. Один из предполагаемых пассажиров, англичанин, напился в городе и сломал ногу. Он в госпитале сейчас. Но, — мистер Радж шаловливо погрозил мне пальцем, — вы тоже поменяли планы. Я не дал вам своего адреса, но мой адрес аккуратно внесен в аэропортовский список. Но, возможно, над вами довлеет груз иных забот. Я вас прощаю, — закончил он великодушно. — Для меня еще оставалась надежда — был еще один рейс, может, кто сдал билет.
— Насколько я понимаю, — сказал я, — вы летите туристическим классом?
— Ах, мистер Денхэм, — ответил он, — я уже высоко летаю. И лечу к аспирантуре в том же стиле.
Больше я ничего не мог поделать, какие бы места у нас ни были, мистер Радж мог доплатить за класс во имя равенства. Так и случилось. Наконец мы взлетели. Мистер Радж восхищался всем напропалую: главным стюардом, читающим коронную речь, прелестями и услужливостью стюардесс, качеством леденца с глюкозой, который ему принесли, перспективой продолжительной близости ко мне. От Коломбо до Бомбея он болтал в основном о несчастливом детстве, о том, как его бедный отец вкалывал на чайной плантации, но часто напивался, о его благочестивой матери, о том, как трудно ей было обеспечить его сестрам сносное приданое, как он и его брат грызли гранит науки и победили, один из них, кстати говоря, он сам Р. Ф. Радж — с университетской стипендией, другой — П. Радж — с местом в конторе адвоката. Он рассуждал о красоте «Плана Коломбо», о послевоенных возможностях большого мира для таких скромных людей, как он сам. Потом был ланч, и он восхвалял каждое блюдо, пронзая его вертикально вилкой в правой руке. После ланча он заметил, что я засыпаю, и стал беспокойно читать подряд статьи в «Панче», словно ожидая, что я устрою ему устный экзамен, когда проснусь. Притворяясь спящим, я наблюдал за ним. Мы приземлились в Бомбее под дождем, заливающим глаза, и, с шумом прихлебывая чай в комнате отдыха, мистер Радж предоставил мне подробный отчет об этом островном городе: история, население, администрация, флора, фауна, этнографическое распределение. Точно так же было в Карачи, где ждать пришлось долго. К счастью, я встретил знакомого и выпил с ним, в отчаянном одиночестве бара, наблюдая краешком глаза, как мистер Радж читал, беспрестанно хохоча, долгую лекцию усталой англичанке и двум ее вздорным детишкам. Вернувшись в самолет, мы пообедали, обед мистер Радж тоже восхвалял. По мере того как мы приближались к городам пустынь Ближнего Востока, свет ламп притушили, и пассажиры пытались уснуть, вытянувшись в откидных креслах. Но тут настало время для разговора об изобильном сексуальном опыте мистера Раджа, словно в лежащих людях было что-то возбуждающее, как и в темной ночи вокруг урчащего самолета. Мистер Радж избавил меня от деталей, озвучив весь диапазон от двенадцатилетней тамильской девочки до пятидесятилетней парси-матроны.
— Я читал великие санскритские трактаты, — сказал он, — и постоянно работал, как пианист над мажорными и минорными гаммами, развивая технику.
Потом он спросил меня о моей сексуальной жизни. То, что я мог рассказать ему, выглядело бы несоразмерным и убогим.
— Но, — заметил мистер Радж, — у вас опыт вне моей компетенции. Вы имели европейских женщин, а я нет. Именно это, — сказал он, пока мы двигались к западу, — мне предстоит испытать.
— Я ничего не знаю об английских женщинах, — сказал я, — вообще ничего.
И когда мистер Радж самодовольно откинулся в кресле, у меня возникло дурное предчувствие, которое я быстро стряхнул, — высота, вероятно, давление в салоне. К счастью, мистер Радж проспал до первого из череды восходов, навязанных нам разницей во времени. Кофе и мистер Радж в окруженном колючей проволокой Дамаске; пиво и мистер Радж в кедровом Ливане. Мистер Радж об экономике, двигателе внутреннего сгорания, Тагоре, Упанишадах, о мороженом, о ножках стюардессы, состоянии его пищеварения, о лучшем месте для стрижки волос в Коломбо, о том, как надо готовить карри, о шутках его отца — и так до ланча, который он воспел, когда под нами проплывали Афины; мистер Радж, приближающийся к Риму, к славе, которую символизировал Рим. В аэропорту Чампино мистер Радж впервые начал выказывать признаки застенчивости.
— Это ваш мир, — сказал он, — мир европейский. Смотрите, я, кажется, здесь единственный черный.
Когда мы долетели до Дюссельдорфа, я козырнул моими зачатками немецкого. Мистер Радж стучал зубами от холода, глаза глядели загнанно. И последний эстафетный этап к Лондону.
— Не покидайте меня, — взмолился мистер Радж, — это ваш долг — оставаться со мной.
Он украдкой оглядывал веселых белокожих сотрудниц аэропорта, прислушиваясь, как собака, к лондонскому выговору носильщиков.
— Куда вы направляетесь? — спросил я. — Вы зарезервировали себе комнату где-нибудь?
— Я должен там быть завтра утром, — сказал мистер Радж. — меня представят мистеру Ратнаму. А вечером мне негде остановиться.
— А ваш брат?
— Я буду с вами откровенен, мистер Денхэм. Мой брат и я больше не общаемся. Надеюсь, что во всем Соединенном Королевстве достаточно места для нас двоих.
Мы стояли позади аэропорта и ждали, чтобы наш багаж погрузили в автобус. Мистер Радж был одет в очень тонкое пальто, он дрожал.
— Слушайте, — сказал я. — Давайте я отвезу вас в гостиницу. У вас есть английская валюта?
— У меня есть дорожные чеки.
Мы долго ехали к аэровокзалу, и я, взяв такси, отвез мистера Раджа в огромную и популярную гостиницу, полную выходцев с Востока, щеголявших в меховых пальто и куривших сигары. Мы ждали лифта, и вид у мистера Раджа был по-прежнему затравленный.
— Мы же встретимся завтра? — спросил он встревоженно. — Будем ездить вместе? Пожалуйста, мистер Денхэм, не покидайте меня насовсем.
— У меня завтра есть дела. И я не знаю, когда с ними расправлюсь. Но вы будете в порядке, мистер Радж. Ваши соотечественники о вас позаботятся.
— Мои соотечественники? — укорил он меня. — Я — гражданин Британского Содружества, и вы сами — тоже «мои соотечественники».
Мне дали хороший отпор.
— Какой у вас адрес? — спросил он. — Убедите меня в том, что в этом бессердечном городе я располагаю хоть одним другом.
И тут я обнаружил, как часто случается после долгого пребывания на Востоке, что не могу вспомнить отцовский адрес. Я сказал:
— Там есть такой паб «Черный лебедь» или «Утка». — Я объяснил, как туда добраться. — Я буду там послезавтра. В субботу. В семь тридцать. И если вы хотите познакомиться…
Лифтер-венгр, ждал нас с терпением беженца.
— «Флаверов козырь», — зачем-то добавил я.
— Спасибо, спасибо, мистер Денхэм. Вы настоящий… — И лифт унес его.
Я отправился в свою гостиницу, где, предупрежденная телеграммой (за счет фирмы) о моем прибытии итальянская вдова уже ждала меня с коньяком и с «Иль Джорно». И с новостями. Она сказала:
— Вас искали леди и джентльмен. Леди очень хорошенькая. Джентльмен не столь хорош, но с очень добрыми глазами.
— Кто? Зачем?
Но потом вспомнил, что забыл в Коломбо подарок для нее. Сари, конечно. Она никогда бы его не надела и стирать не станет. Берил обойдется.
— Они сказали, что, может, вернутся. Сказали, что никого в Лондоне не знают.
— А имя?
— Невозможное имя. Не могу выговорить. Но джентльмен оставил вам записку.
Она проковыляла за стойку и извлекла из грохота старых четок и запасных ключей конверт. Я взял его с дурным предчувствием, которое уже ощущал в самолете, несущемся к пустынным городам, когда сидел рядом с расслабленным и самодовольным мистером Раджем. Под письмом стояла отважная подпись: «У. Уинтерботтом». Видимо, так звучало основательнее, увесистее, нежели просто Уинтер.
