Читаем без скачивания Смерть и корысть - Карло Вилла

— Можно предложить вам рюмочку? У меня есть настоящая водка, сливовица и «Герцог Альба».

Она полностью овладела собой; однако, поскольку Вердзари пребывает в задумчивости, она решает предложить и более скромное угощение, надеясь, что не совершила бестактность:

— Наверное, вы так рано не пьете. Может быть, лучше кофе?

Наконец Вердзари оживает. «Герцог Альба»? Кто знает, что это за штука. Но стоит ли наносить ущерб своей высокой миссии, выказывая при ее исполнении сугубо человеческие слабости? И, как обычно, решает: да, стоит. Он никогда не придавал значения формальностям. Упущенного потом не воротишь, думает он й бормочет:

— Рюмочку я бы выпил, но только чего-нибудь не сладкого… Что это за «Герцог Альба»? Я его, честно говоря, никогда не пробовал… У меня, знаете ли, печень… Это такой чувствительный орган. Особенно при моей работе. Не знаю, как при вашей…

С готовностью протягивая руку к рюмке, на две трети наполненной темно-золотистой жидкостью, он внимательно смотрит на Лилиану: она ставит бутылку и никак не реагирует на развязный намек. Он подносит рюмку к губам, делает большой глоток, медленно смакует ликер, прищелкивая языком. По его мнению, хорошие манеры радости не прибавляют. Жизнь теряет всякую прелесть из-за нелепых условностей, из-за дурацких комплексов. Ликер приятно согревает; и Вердзари, оставив церемонии, приступает к делу.

— Извините меня за неожиданный приход. Знаете, у меня столько возни с этим преступлением в «Беллосгуардо». Тяжелое дело, действительно тяжелое. Да еще в разгар лета, в такую жару…

Как бы в подтверждение сказанному он вытирает лоб мятым носовым платком; наступает пауза, затем он продолжает:

— Я узнал, что арендная плата от бедняжки Конти, как и от других съемщиков, поступала через ваше агентство…

— Да, разумеется. Его превосходительство всегда доверял моей фирме, — перебивает Лилиана, которой хочется поскорее закончить разговор.

— Конечно, конечно, тут ничего такого, просто я хотел спросить, если вы не против, о порядке платежей и общей сумме, — не отступает педантичный Вердзари. — Господин прокурор, то есть Нордио, очень торопится закончить дело, и я его понимаю. Давайте с вами посмотрим… ох, извините…

Когда Вердзари раскрывает блокнот, оттуда выпадает аккуратно сложенный листок бумаги. Он не сразу замечает это, потому что придерживает другие бумаги, которые вот-вот выскользнут из рук; Лилиана машинально нагибается, чтобы поднять листок.

Юбка у нее узкая, и, стараясь сохранить равновесие, она слегка наклоняется в сторону и случайно наступает сверхмодной туфелькой на край злополучного листка. Она чуть не рвет его пополам, вытаскивая из-под ноги, и извиняется перед Вердзари за оставшийся на бумаге четкий след подошвы.

— Сейчас я вытру, а то запачкала…

Ронда снова принимается рычать, Вердзари треплет ее по холке, призывая к спокойствию, и быстро выхватывает у Лилианы листок:

— Да что вы, вот еще не хватало, вы так любезны; это мне надо извиняться — у меня в блокноте всегда полно листков, я уже не помню, откуда они и зачем, видно, я без них просто жить не могу. А вот если начинать искать что-нибудь нужное, никак не могу найти, хоть плачь. Старею, да… — И, пристально взглянув на Лилиану, продолжает самым светским тоном, на какой способен: — Слава Богу, до сих пор никаких сложностей у меня не было, и на этот раз, надеюсь, тоже все пройдет гладко. В тихом провинциальном уголке если и произойдет что-то, так это оттого, что кто-то кому-то рога наставил… — И затем, с искренним огорчением: — Ох, что я говорю, что я себе позволяю… Надеюсь, вы поймете меня правильно и никому не расскажете.

Но Лилиана, очевидно, не настроена шутить: хоть она и улыбается, но вымученной, невыразительной улыбкой. А вот Вердзари, по-видимому, очень доволен, он явно узнал то, что хотел знать. Он торопится закончить беседу, встает, ставит пустую рюмку на столик и замечает толстый журнал, раскрытый на яркой картинке.

— Какие красивые места, разрешите взглянуть? — говорит он и бегло перелистывает журнал. — Да, именно в такие места хорошо сбежать вдвоем, там легко все забыть, там прямо-таки пьянеешь от обилия всяких финтифлюшек. А я вот, знаете ли, никогда не был в Париже. Объездил всю Италию — по службе, разумеется, — а вот за границей побывать не довелось. Среди моих коллег есть счастливчики: у кого командировка, у кого стажировка или обмен опытом… Конечно, большому кораблю большое плавание, каждому свое, как пишет один мой земляк.

Прощаясь, Вердзари желает Лилиане счастливого пути, а она, стоя на пороге и пожимая ему руку, не может не ответить тем же:

— И вам счастливого пути, синьор комиссар, счастливого пути в… Четраро.

Это вызывает у пожилого полицейского сдержанную улыбку.

6

Подходящее место для тайных встреч. Разрезанный плугом червяк прощает пахаря. Чудеса диалектики. Возможно ли счастье?

История Риомаджоре, как и всякого романтического уголка, полна мрачных легенд о сарацинских, корсиканских пиратах, что придает месту определенное очарование. Это самый южный поселок мыса Чинкветерре, единственный, куда можно доехать не только поездом или на катере, но и на машине. Долго петлявший над обрывами путешественник, добравшись до цели, сразу понимает: дальше дороги нет. Маленькая деревушка зажата двумя крутыми горными склонами, на которых растет виноград, и кажется, все ее население вот-вот соскользнет со скал в пенистые воды. Величественный храм Монтенеро на холме, который дал ему имя, построен в шестнадцатом веке, но часть его еще древнее. Вокруг храма разбросаны редкие виллы, в основном заброшенные и полуразрушенные. Некоторые, впрочем, сохранились: вилла Черрико, Казале, Леммеиа. Вполне логично предположить, что именно в этих местах а незапамятные времена жили люди, которые начинали осваивать Ривьеру.

Сегодня Риомаджоре — туристический рай, особенно привлекающий иностранцев и молодые пары так называемой «тропой любви», дорожкой невысоко над морем; она ведет к соседнему поселку Манарола. Тропу проложили явно для того, чтобы крестьянам было легче попасть на виноградники, по ней можно передвигаться только пешком, но тем она и привлекательна, ибо позволяет забраться в уголки, полные таких красок, ароматов я звуков, каких не встретишь в иных местах. Одним словом, место это вполне подходит не только для романтических приключений, но и для тайных встреч и разговоров с глазу на глаз; Де Витис не ошибся, пригласив сюда Вердзари.

Прокурор лежит в шезлонге на маленькой, залитой солнцем террасе дома своей экономки — отсюда открывается вид на весь поселок. Может показаться, что он, надежно защищенный нахлобученной на глаза панамой и темными очками, которые теперь носит постоянно, следит за терпеливой работой волн, ткущих узор от горизонта до зубчатых прибрежных скал. Но взгляд его направлен совсем в другую сторону: он пытается отыскать среди немногочисленных мчащихся по приморскому шоссе автомобилей машину комиссара. Он уже, должно быть, близко.

Они не договаривались о каком-то определенном времени, и прокурор совсем не прочь подольше побыть один. С некоторых пор он считает, что люди напрасно отказываются от такого отдыха и каждый раз испытывают чуть ли не угрызения совести. Глаза у них вечно прикованы к часам, и жизнь в конце концов превращается в гонку. Человек согласен заняться чем угодно, лишь бы не сидеть сложа руки, деловитость превращается в манию. Нельзя так скупо отмерять себе крохи радости, думает Де Витис, поворачивая голову к складному столику, где для гостя приготовлена бутылка вина. Но, с другой стороны, стоит допустить малейшую небрежность, чуть-чуть расслабиться — и тут же найдется кто-то, кто воспользуется и нанесет тебе удар в спину. Да, он увлекся Луизой, но вовсе не думал разрушать ее брак, и без того, как известно, неблагополучный, вся история осталась бы без последствий, женщина получила бы свое и молчала. Однако нашелся некто, пожелавший его скомпрометировать. Скверное дело, он такого не потерпит. Как и когда он должен исчезнуть со сцены — решать ему, а не тому, кто обязан повиноваться. Единственным утешением подчиненных должна оставаться вера в то, что они морально выше своих начальников.

Дни теперь стали короче, и все вокруг уже начинает светиться мягким предзакатным светом, однако Де Витис все еще не снимает очков. Излишняя, может быть, предосторожность, ведь место очень тихое, но предстоящая встреча требует осмотрительности, рисковать нельзя. Он поворачивает бутылку так, чтобы этикетка на ней сразу бросалась в глаза вошедшему, и снова глядит на шоссе. Вот какая-то машина, подъехав к развилке, на секунду притормозила и повернула в сторону Риомаджоре. Возможно, это он, ему, конечно, хватило ума не брать служебную машину.