она, когда Лоран молча подложил полено в очаг. — Сестра, — ответил он так же коротко. — Приедет. Жанна, шившая у окна, фыркнула. — Сестры приезжают не просто так. Лоран не стал спорить. Он понимал, что в деревне родня — это не нежность, а политика. Родня — это глаза и уши. Родня — это право спросить, куда уходят деньги. — Она приедет с детьми, — добавил он ровно. Мать вздрогнула едва заметно. Усталость в её лице сменилась тем, что Лоран видел редко: тревогой за видимость. — Дети… значит шум. — Значит жизнь, — сказал он. Он не делал «подготовку» как в другой жизни, когда под визит гостей можно было вычистить дом до стерильного блеска и заказать продукты по списку. Здесь дом был живым: в щелях пахло дымом, на полке — сушёные травы, в углу — корзина с яйцами, над очагом — подвешенный пучок лука. Он мог только одно: убрать лишнее, сделать чисто там, где чистота имеет цену. И дать каждому роль, чтобы визит не превратился в хаос. — Жанна, — сказал он, — к вечеру нужны чистые скатерти. — У нас не праздник, — буркнула старуха. — У нас визит, — спокойно ответил Лоран. — Это почти то же самое. — А ты? — спросила мать, щурясь. Лоран посмотрел на свои руки — молодые, но уже с мозолями. — Я пойду к Матьё, — сказал он. — И потом — к Анне. Мне надо с ней поговорить. Мать не спросила «зачем». Она знала: если Лоран говорит «надо», значит, это не каприз. У Матьё в закутке пахло молоком и влажной тканью. Не кислым — пока ещё нет. Правильным: мягким, плотным, обещающим. На полке стояли две формы, рядом — миска с солью. Матьё перемешивал сгусток осторожно, будто работал с чем-то живым. — Ты рано, — сказал он, не поднимая головы. — Визит, — ответил Лоран. Матьё хмыкнул. — Богатые? — Родные, — поправил Лоран. — Иногда хуже. Матьё усмехнулся, но в его усмешке не было злобы — только опыт. — Сыр готов будет? — Мягкий — да. А выдержанный — позже. — Лоран присел, вдохнул глубже. — Я хочу сегодня сделать один особенный. С тмином. Матьё поднял голову. — Тмином? Это уже делают. — Делают как попало, — ответил Лоран. — Я хочу, чтобы было одинаково каждый раз. Не «как получилось», а «как надо». Матьё смотрел на него внимательно, будто проверял, не перепутал ли тот миры. — Ты всё хочешь, чтобы было одинаково, — сказал он наконец. — Потому что тогда можно продавать, — спокойно ответил Лоран. — Люди платят за предсказуемость. За уверенность. Матьё помолчал, затем кивнул. — Ладно. Показывай, как твоё «надо». Лоран не делал руками — он направлял. Соль — не горстью, а щепоткой. Тмин — не так, чтобы забить вкус, а чтобы дать характер. Чистая ткань — отдельная, не кухонная. Матьё ворчал, но слушал. И через час на столе лежал сыр, белый, гладкий, пахнущий молоком и лёгкой пряной травой. — Вот это уже можно дать попробовать, — сказал Матьё, и Лоран понял: старик принял идею. Не словами — результатом. Из закутка он пошёл к Анне. Таверна в это время жила своей привычной жизнью: кто-то уже пил густое утреннее вино, кто-то ел хлеб, намазанный жиром, кто-то ругался тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания. Пахло выпечкой, дымом, и — чуть-чуть — тем самым мускатом, который Лоран однажды принёс. Анна уже использовала его, как он и сказал: не щедро, а умно. Она стояла у очага, закатав рукава, и смотрела на Лорана так, будто заранее знала: он пришёл не ради улыбок. — Сестра? — спросила она вместо приветствия. Лоран чуть приподнял бровь. — Откуда ты… — Деревня, — отрезала Анна. — Тут ветер быстрее почты. Он кивнул. — Да. Она приедет с детьми. И… — он сделал паузу, — она знает людей. Не из грязи. Анна перестала мешать и вытерла руки о фартук. — И что ты хочешь? Лоран любил эту прямоту. В другой жизни он платил за такую прямоту дорого — потому что она экономила месяцы. — Я хочу, чтобы ты пришла вечером, — сказал он. — С Клер. Просто на ужин. Без разговоров о «почему». Мне нужно, чтобы сестра увидела: у меня есть жизнь. Не только сделки. Анна прищурилась. — Ты хочешь меня показать. — Я хочу не дать ей придумать лишнее, — спокойно ответил Лоран. — Она умеет. И ещё… — он замялся на секунду, но всё же сказал: — Ты и она знакомы. Я видел, как вы смотрели друг на друга в городе. Не делай вид, что нет. Анна фыркнула. — Мы были вместе в приюте при церкви, — сказала она сухо. — Потом у каждого своя дорога. Она вышла удачно. Я — осталась здесь. В этих словах не было зависти — была усталость. — Тогда тем более, — сказал Лоран. — Приходи. Я не прошу тебя улыбаться. Я прошу тебя быть собой. Анна молчала долго, потом кивнула. — Приду. Но если твоя сестра начнёт смотреть на меня сверху — я уйду. — Она не посмеет, — спокойно сказал Лоран. Анна усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то живое. — Ты слишком уверен. — Я просто устал от унижений, — ответил он тихо. Клер, сидевшая у лавки, подняла голову. — Мы пойдём к нему? — спросила она, широко улыбаясь. Анна строго на неё посмотрела. — Пойдём, если ты будешь вести себя тихо. Клер тут же сделала лицо святой. Лоран едва заметно улыбнулся — и вышел. К вечеру дом преобразился не чудом, а руками. Жанна постелила чистую скатерть, хоть и ворчала, что «скатерть — это для богатых». Мать поставила на стол деревянные миски, вытерла их тряпкой так тщательно, что Лоран впервые заметил, как у неё дрожат пальцы: не от слабости — от напряжения. Реми, закончив работу у сарая, умылся, сменил рубаху и даже пригладил волосы ладонью. Пьер стоял во дворе, как страж, и поглядывал на дорогу. Лоран приготовил еду сам — не потому что не доверял, а потому что это было его оружие. Не «показать», а «закрепить». Он сделал простое, но точное: густую похлёбку на бульоне, но с тем самым майонезом — не в котёл, а отдельно, как соус к
