Читаем без скачивания Ловелас. Том 4 - Илья Взоров

была не журналистка. Это была женщина, которая приехала с чем-то неудобным.

— Привет, Кит.

— Привет, Эстер. Спасибо, что пришла. Это было не обязательно.

— Нет, нет, обязательно.

Помолчала. Потом стянула перчатки — медленно, по одному пальчику — и положила их сверху на сумочку. Подняла на меня глаза.

— Я написала про тебя статью.

— Догадываюсь. Сроки уже выходят?

Девушка кивнула:

— Большой материал. Полоса плюс разворот. С твоим интервью на крыше, с моим описанием первого слушания, с историческим контекстом по порнографии, со ссылкой на дело Хайатта. Серьёзная работа, я ей горжусь — не каждый месяц в «Посте» выходят такие. Должно было выйти во вторник на следующей неделе.

— «Должно было» — это, я так понимаю, прошедшее время условного наклонения.

— Должно было. — Эстер выдержала короткую паузу. — Отец не согласовал. Запретил выпускать.

— Ясно. А почему?

— Считает, что я к тебе непредвзято отношусь. Слишком комплиментарно. Я и правда, не думаю, что ты порнограф. Со всеми, с кем говорила признают твой талант, смелость…

Эстер замялась, подбирая слова. Я молчал.

— Кит. Я сейчас не знаю, что делать. Отец в четверг позвонил главному редактору «Поста» и попросил материал положить под сукно как «нуждающийся в дополнительной проверке источников». Это впервые в редакционной политике газеты такое…

Ага, раньше главред пожелания ловил на лету. А сейчас пошло в ход телефонное право.

— Под сукно — это значит навсегда?

— Под сукно в редакции «Поста» — это значит навсегда. Я могу ходить и плакать, я могу подавать жалобы, я могу через профсоюз попытаться надавить. Но боюсь…

Девушка пожала плечами.

— Понятно. И ты приехала ко мне с этим?

— Я приехала к тебе не за этим. — Она впервые за разговор почти улыбнулась — короткой улыбкой. — Я приехала тебя поддержать. Я хотела, чтобы ты знал лично, не через посредников: я против этого преследования. И «Ловеласа» как издания, и тебя как человека. Я не на их стороне. Я хочу, чтобы ты это услышал от меня.

Я не выдержал. Хохотнул — коротко, негромко, но в голос. Соседки по столикам опять синхронно повернулись. Я кашлянул.

— Эстер. Какое благородство. Только твой папа ровно в этот же момент костерит меня во всех своих газетах, от «Сан-Франциско Экзаминер» до «Бостон Рекорд», и я ещё в среду читал в «Геральде» его передовицу про «новый порно-Голливуд». Он же сейчас лично, насколько я понимаю, обхаживает законодателей в восьми штатах, пытается ужесточить нормы о нравственности. Ты последний номер «Лайфа» читала? Третья страница, открытое письмо «обеспокоенных издателей» — твой папа первой подписью.

— Я не имею к этому никакого отношения, — резко сказала она.

— Знаю, что не имеешь. И именно поэтому смеюсь. Извини, просто это какое-то раздвоение личности. Херстовская семейная шизофрения!

Эстер посмотрела на меня словно обиженный олененок Бэмби из мультиков Диснея.

— Кит. Что мне делать со статьёй?

Я подумал секунды две. Не больше.

— Опубликуй её.

— Без согласования?

— Без согласования. В любом другом издании, которое возьмёт. «Атлантик», «Харперс», «Нью-Йоркер», «Нью-Рипаблик», в «Нейшн», если хочешь. Если нигде не возьмут — отдай в любой небольшой левый журнал, какому-нибудь «Партисэн Ревью», у них тираж маленький, но репутация для интеллигенции огромная. Главное — чтобы вышло. Все хорошие фразы из текста расхватают и перепечатают, поверь мне. И редакторы, кстати, тоже руку приложат — добавят остроты от себя. Они так всегда делают, когда видят, что текст разойдётся.

— А последствия?

— У тебя — да, будут. С отцом — поссоришься надолго, отберет чековую книжку. В «Посте» — карьеру можно поставить на паузу. Это твой выбор, и я тебе его не навязываю, мисс Херст. Я тебе просто отвечаю на вопрос «что мне делать со статьёй». Со статьёй — опубликовать. С отцом — решать тебе.

Она кивнула. Медленно. И я увидел, что решение, в общем-то, у неё уже было сделано до того, как она ко мне пришла, — она просто хотела услышать, что кто-то другой это решение поддержит вслух.

— Кит. — Она помолчала. — Мне очень неприятна вся эта ситуация. С тобой. И с Мэрилин — тоже.

Я приподнял бровь.

— А с Мэрилин что?

Эстер на полсекунды покосилась на охранника у дальней стены. Тот был занят бумагами в планшетке.

— Её сильно отчитали в «Фокс». Сразу после её визита в зал суда. Я слышала, что Занук пригрозил разорвать контракт, если она продолжит тебя защищать.

— Слышал, да. Я подозревал, что так и будет.

— Так вот. — Эстер ещё понизила голос. — Это пока не в газетах, но я тебе скажу как источник. Монро не приняла этот выговор. Она сейчас тихо, через своего личного агента и через двух подруг, собирает подписи. Под открытым письмом в твою поддержку. Уже подписали десятки. Я слышала имена — Билли Уайлдер, Тони Кёртис, Шелли Уинтерс, ещё пара сценаристов из «Парамаунт», кажется, Уайлдер тащит за собой Фрэнка Капру. Письмо собираются опубликовать через неделю. В «Вэрайети» и в «Голливуд Репортер».

Я долго молчал.

И — без всякой иронии, без расчёта, без всего — у меня внутри теплом разлилось что-то такое, что я давно не чувствовал. Простая мужская благодарность женщине, которая в моём случае, рискуя своим контрактом за пять миллионов в год, лезет за меня в драку. Молча. Не оповещая. Не торгуясь.

— Эх, какая же она красавица, — сказал я тихо.

Эстер посмотрела на меня внимательно. Без обиды. С каким-то новым, более сложным выражением.

— Такая красавица и такой талант, — продолжил я уже спокойнее, — без работы не останется ни одного дня. Даже если «Фокс» сейчас её и разорвёт — её через сорок восемь часов подберёт «Эм-Джи-Эм», или «Парамаунт», или Хьюз в «Эр-Кей-О». У актрис её уровня контракты разрываются только в одну сторону — в сторону десятипроцентного повышения гонорара.

— Я знаю.

— Передай ей при случае, что я очень благодарен. И что я этого, как уже как-то ей писал, не забываю.

— Передам.

Между нами повисла пауза — долгая, не неловкая.

— Кит. — Эстер вдруг чуть подалась к перегородке. — Если ты когда-нибудь… когда-нибудь будешь в Вашингтоне… по делам, по любому поводу… я бы очень была рада тебя увидеть.

Я улыбнулся.

— Эстер. Я обязательно заеду.

— Правда?

— Правда.

Она кивнула, опустила глаза, потом снова подняла.