Читаем без скачивания Книга царя Давида - Стефан Геймс

– На, разжуй хорошенько!

Я спросил:

– А что это такое?

– Кашица, – ответила она. – Ее варивала моя мать, а до нее мать моей матери; называется она гашиш.

– И она вызывает духов?

– Она не то еще вызывает, – усмехнулась толстушка и повернулась, отчего бедро ее округлилось в последних отблесках света. – Жуй, не заставляй меня ждать.

Я взял из миски кашицы, попробовал; вкус был странноват, что-то похожее на орех; только более пряное и пахнет пригорелым. Я начал жевать, потек обильный пьянящий сок, я глотал его.

– Доедай все! – приказала ведьма.

Я послушался и вскоре почувствовал, как тяжесть мира спадает с моих плеч, силы мои становятся беспредельны, потому я сам могу велеть духам бездны выйти из шеола.

– Ты и есть ангел из моего сна, – сказал я ведьме. – Только где твоя вторая голова?

Смех ее был бесовским, но моему слуху он был приятен; лукаво взглянув на меня, ведьма спросила:

– Кого вызывать? Я сказал:

– Царя Саула! Тут она побледнела и проговорила:

– Ой, не хочется. Он такой страшный, гораздо страшнее всех других теней. Пришел мой черед посмеяться над ней:

– Собственного ремесла испугалась? А я вот теней не боюсь и вызываю их каждодневно, за исключением субботы, причем безо всякого гашиша.

Тогда ведьма повернулась к огню, пламя вспыхнуло, она подняла руки, ее одеяние соскользнуло наземь, и в желтом отсвете огня забрезжило голое женское тело; вдруг ведьма громко вскрикнула.

– Что там? – спросил я.

– Боги выходят из земли, я вижу их, – сказала она, корчась, будто от боли.

– А Саула видишь? Каков он собой?

– Высокий, – хрипло проговорила она, – выше всех, тело его окровавленное, пробито длинными гвоздями, а голову свою он держит под мышкой.

Тут мне почудилось, будто я и сам вижу, как от толпы теней отделилась огромная фигура – убитый царь, чью голову филистимляне возили по всей стране, чтобы возвестить о его смерти в капищах идолов своих, и чье тело они пригвоздили к городской стене Беф-Сана. Переодетый царь приходил сюда перед своей последней битвой, вспомнил я.

"Поворожи мне и выведи мне Самуила", – велел он ведьме; явился дух Самуила, худого старика в длинной одежде, и спросил Саула: "Для чего ты тревожишь меня, чтобы я вышел?" И отвечал Саул: "Тяжело мне очень; филистимляне воюют против меня, а Бог отступил от меня и более не отвечает мне ни чрез пророков, ни во сне ". Тогда глухой голос Самуила промолвил: "Господь сделает то, что говорил чрез меня; отнимет Господь царство из рук твоих и отдаст его ближнему твоему, Давиду; завтра ты и сыны твои будете со мною; и стан израильский предаст Господь в руки филистимлян". Я крикнул ведьме:

– Вызови мне Самуила? Откуда-то издалека послышался голос Шупима:

– За двойную плату.

Вновь вспыхнуло пламя, и опять лицо ведьмы исказила боль, она скорчилась и задрожала; тьма позади пламени как бы раздвоилась, и старческий голос пробормотал:

– Для чего ты тревожишь меня, чтобы я

– Ты – дух Самуила? – спросил я, силясь разглядеть облик пророка среди колеблющихся теней.

Что-то, видно, получилось не так, ибо ведьма встрепенулась от ужаса, кинулась ко мне, крепко прижалась. Я почувствовал, что среди нас появился кто-то еще, и понял: то Давид, сын Иессеев, восстал из мертвых.

И дух Давида сказал духу Самуила:

– Наконец-то нашел я тебя, мой старший друг. Почему ты бежишь от меня? Я искал тебя в семи безднах шеола, побывал в семижды семи преисподнях, и всюду мне говорили: он только что ушел отсюда.

Закрыв глаза руками, будто защищаясь от ужасного видения, дух Самуила сказал:

– О, сын Иессеев, видишь ли ты Саула с телом, пробитым длинными гвоздями, и с головою под мышкой?

– Вижу, – ответил дух Давида, – столь же отчетливо, как и тебя.

– Разве не был он помазанником Божьим? А ты подослал к нему амалкитянина лишить его жизни!

– Ты запамятовал, мой старший друг, – возразил дух Давида, – что я тоже побывал перед битвой у волшебницы аэндорской и попросил ее вызвать тебя из шеола, а ты пришел и сказал мне то же самое, что напророчествовал Саулу. Мне осталось лишь позаботиться, чтобы твое пророчество сбылось.

Дух Самуила воскликнул:

– Неужели тебе мало слова Божьего? Неужели надо нанимать убийцу, чтобы кровь помазанника Божьего пала на мою и на твою голову?

– Воистину велика твоя добродетель, мой старший друг, – отозвался дух Давида. – Но раз Господь решил, чтобы царство у Саула отняли и отдали мне, то убийца, которого я нанял, был лишь орудием Божьим, и мой найм исполнил волю Божью. Что же до кончины царя Саула, то спроси обо всем его сам. Вот он стоит с телом, пробитым длинными гвоздями, и с головою под мышкой.

Но дух царя Саула лишь молча указал на голову, словно давая понять, что отрубленная голова говорить не может. Вновь закрыв лицо руками, дух Самуила страдальчески вздохнул, а дух Давида беззвучно рассмеялся, будто все это было невероятно забавной, одному ему понятной шуткой. Женщину, прижавшуюся ко мне, заколотил озноб, и тут прокричал петух.

Я очнулся. Тусклый свет пробивался сквозь узкое оконце и прорехи соломенной кровли. Аэндорская ведьма лежала голой в моих объятиях; с трудом поднявшись, Шупим, сын Хупима, приковылял из своего угла, протянул ладонь и сказал:

– За особые услуги наценка. С тебя тридцать четыре шекеля.

Тайна кончины царя Саула и причастности к ней Давида мучает меня все сильнее. Однажды Есфирь спросила: – Что томит тебя, Ефан? После возвращения из Аэндора вид у тебя, когда ты говоришь со мной, какой-то отсутствующий, а на Олдану ты покрикиваешь, и Лилит ходит по дому заплаканная.

Я помедлил. Но так много несуразных мыслей роилось в бедной моей голове, что я не выдержал и в конце концов поведал Есфири услышанное от аэндорской волшебницы, после чего сказал:

– Не будет мне, видно, покоя, если я не отвечу себе на вопросы: кто подослал амалкитянина, чтобы убить Саула и Ионафана, с которым Давид заключил союз? Неужели убийца исполнял приказание Давида? Ведь тогда ко всей крови на руках Давида прибавится кровь Саула, а также кровь Ионафана, на смерть которого Давид написал:

Скорблю о тебе, брат мой Ионафан: ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской…

– Допустим, ответы найдутся, – сказала Есфирь. – Но что толку? Ведь ты не сумеешь занести их ни в Книгу царя Давида, ни в какую-либо другую.

– Да, вряд ли. Но сам я должен знать правду. Должен знать, каким был Давид. Просто хищником, который убивает не задумываясь? Или он был из тех, кто преследует свою цель, чего бы это ни стоило? А может, любые устремления тщетны, и даже самый великий человек служит лишь игрушкой стихий, словно песчинка, гонимая вихрями своего времени?

– Бедняга, – сказала Есфирь.

– Кто, Давид?

– Нет, ты.

И она поцеловала мои глаза.

Я отправился к дееписателю Иосафату, сыну Ахилуда, дом которого находился в верхнем городе, неподалеку от строящегося Храма, и попросил принять меня.

Слуга проводил меня в покои, где Иосафат сказал, что рад видеть меня, и поинтересовался результатами поездки в Аэндор.

– О мой господин, – ответил я, – исторические разыскания похожи на исход детей Израиля через пустыню: одолеваешь один бархан, а за ним появляется следующий.

– Тем не менее сей исход закончился благополучно, ибо с вершины горы Нево вождю нашему Моисею открылась земля обетованная с реками и полями, виноградниками и деревнями.

– Слова моего господина целительнее бальзама, но мне часто кажется, что мы ходим по кругу.

Лицо Иосафата помрачнело:

– Ты мечешься из стороны в сторону, Ефан, оттого и получается хождение по кругу, разве не так?

– Я мечусь из стороны в сторону, мой господин, потому что замкнуты уста, которые могли бы подсказать мне верное направление. Впрочем, царь Давид был человеком разносторонним, стало быть и разыскания должны быть таковыми.

– У царя Давида было единственное устремление, – отрезал Иосафат. – Все те годы, которые я знал его, он служил Богу, создавая царство Израильское.

Поклонившись, я сказал, что именно эта мысль станет основой Книги царя Давида; есть, однако, кое-какие сомнения и неясности, способные бросить тень на великий образ, необходимо их рассеять, чтобы впоследствии не возникло недоразумений.

– Сомнения и неясности? – Иосафат прищурился. – Что ты имеешь в виду?

– Кончину царя Саула и ту роль, которую сыграл в ней Давид.

Мне вспомнилось немало людей, которые за куда менее опрометчивые речи поплатились головой, подумал я и о моих домочадцах, которые могут лишиться кормильца.

Иосафат улыбнулся:

– И что же это за сомнения?

– Возможно, у моего господина никаких сомнений и нет; ведь он все видел собственными глазами, слышал собственными ушами, ему не приходится полагаться на чужие слова.

– Не забудь, Ефан, что царским советником я стал лишь многие годы спустя после смерти Саула.