– Дома республиканцев, – пояснил Загос, когда они проходили мимо одного из них.
– У вас их много? – осведомился Копперсвейт.
– Меньшинство. Но, как всякое хорошо организованное меньшинство, они производят много шума.
Тут до их слуха донеслась музыка. Даже нищие на паперти церкви святого Поликарпа – Билли узнал ее по описанию в справочнике – подхватили эту чарующую песенку о «птичке-колибри», которую Билли впервые слышал в трущобном нью-йоркском кафе на Ректор-стрит.
– Когда, – неутомимо заладил он свой вопрос, – принцесса вернулась из Нью…
– Это песня Стратилатосов, – весело перебил его Загос. – У нас все играют и поют ее.
– В самом деле? – Билли проклинал втихомолку своего друга.
– О да. Старый король Григорий, – мир праху его! – был Стратилатос. Таким образом, его дочь, принцесса Ариадна, тоже принадлежит к этому дому. Король же Павел принадлежит к Миклошам, другой ветви нашей династии.
На улицах поражала смесь всевозможных национальностей. Среди настоящих колибрийцев расхаживали румынские цыгане, болгары, молдаване, сербы. Кондитеры-греки громогласно предлагали с лотков свои заманчивые товары. Молчаливые смирнские купцы восседали перед разложенными для образца коврами. Тут были копты из Александрии, турки из Адрианополя, арабы из африканских пустынь, сирийцы из Дамаска и матросы с серьгами в ушах со всех концов бурного Черного моря.
Часовой стоял перед своей будкой у ворот железной решетки, окружавшей парк высокого королевского дворца из гранита и мрамора, возведенного первым известным в истории предком покойного короля Колибрии. Лишь в деталях здание было модернизировано, сообразно требованиям комфорта двадцатого века. Тем же серым лицом, которым оно взирало на последний крестовый поход, хмурилось при падении Византийской империи, ужасалось движению на запад жестокого полумесяца и, сравнительно недавно, улыбалось освобождению островного народа, – тем же самым лицом старое здание недоуменно глядело теперь поверх апельсиновых деревьев своего парка на неожиданное нашествие романтической Америки.
Солдаты с механической четкостью шагали по тщательно подметенным дорожкам, и целый их отряд охранял главный вход. Однако, под эскортом Загоса, Билли невозбранно миновал их.
Пройдя по длинной дорожке от ворот, Билли очутился перед массивными бронзовыми дверями, которые тотчас распахнули перед ним напудренные лакеи. Загос повел его по широкой приемной галерее, блиставшей мундирами военных. Американец шел за своим проводником, бросавшим на ходу два-три слова дежурным у дверей, пока они не достигли сравнительно небольшой комнаты, где резные амуры играли в жмурки с амурами, нарисованными среди золотых завитков потолка. Окна этой комнаты выходили в парк. У среднего окна в скромном утреннем платье стояла принцесса, и по ее знаку их оставили с Билли наедине.
Лесные озера ее глаз спокойно и задумчиво остановились на нем. Не таилось ли за ними нечто, не столь невозмутимое? Билли не знал.
Ее голос звучал ровно и твердо:
– Вы должны немедленно покинуть Колибрию, – сказала она.
Все были удивительно единодушны в этом! Билли склонился к ручке, но не осмелился даже коснуться губами ее атласной поверхности. Потом он поднял голову и взглянул прямо в прекрасное лицо принцессы.
– Не теперь.
Царственная красота – но он не смутился перед ней. Вероятно, принцессе приходилось встречать неповиновение – в Нью-Йорке, на пароходе… Во всяком случае она ответила совершенно спокойно:
– Вы должны уехать. Я для того и послала за вами, чтобы сказать это вам, сказать собственными устами, так как иначе вы могли бы не поверить или не послушаться.
– Не теперь, – повторил Билли.
Его слова не произвели впечатления. Принцесса продолжала:
– Вчера я сказала вам, что не сомневалась в вашем приезде. Я знала и… боялась за вас. Затем… – Он хотел прервать ее, но она к этому не привыкла, и тон ее бархатного и все-таки властного голоса заставил его умолкнуть: – Затем последовало провозглашение… обручение короля, сделанное бароном Расловым, и тогда мне стало еще страшнее.
Как она была невыразимо прекрасна! Билли почти не слушал ее. Глядя на нее, он не воспринимал отдельных слов и знал только, что она отсылает его от себя и что он скорее умрет, чем согласится уехать. Таковы уж мы, американцы: смеемся над всем и умираем; верим всему и живем.
– Я останусь, – сказал Копперсвейт.
– Этим утром, – неумолимо продолжала принцесса, – до меня дошли слухи, вполне оправдывающие мои худшие опасения. Вы должны покинуть Колибрию.
Выпрямившись во весь рост, он не отрывал глаз от ее поднятого к нему лица. Оно больше не было обрамлено алым платком островных крестьян и производило впечатление легкой грусти, благодаря черным с синевой волнам своих кудрей.
– Вы ведь пока еще не королева, – сказал американец тоном живого протеста. – Вы не можете приказать мне уехать. По крайней мере вы не можете заставить меня это сделать.
Слова были вызывающие, но в голосе говорившего звучала только решимость. Принцесса Ариадна отлично поняла это.
– Нет, – печально сказала она. – Я еще не королева. И хотя люди этого не подозревают (невозможно передать, как очаровательно звучало в ее произношении слово «люди»), хотя никто этого не подозревает, я здесь пленница. Однако, – при этих словах она с унаследованной гордостью закинула свою прелестную головку, – я все-таки принцесса.
Это Билли знал уже и раньше. Поэтому он стоял на своем:
– Народ должен узнать, что вас держат в плену. Кто-нибудь должен открыть это людям. Из этого положения должен быть какой-нибудь исход. Я могу найти его. Я выручу вас. – Его синие глаза сверкали. – И я останусь для этого в Колибрии.
Он ярко покраснел, как умеет краснеть только молодость. Но он не стыдился этого.
Что касается ее королевского высочества, то восхищенный взгляд ее широко раскрытых глаз ясно говорил, что ей не неприятно слушать эти слова. Тем не менее она медленно покачала венцом своих роскошных черных волос.
– Солдаты не единственные мои тюремщики, – сказала она с тем выражением величественной гордости, которая все больше разбивала уверенность Билли.
– Я не знаю, что вы хотите сказать, – пробормотал он, хотя в душе он отлично знал.
– Долг, – пояснила она, – самый жестокий тюремщик.
Копперсвейт покраснел еще гуще.
– Вы иначе смотрели на это в Америке!
– Вот это я и хочу уяснить вам. Я бежала туда. Я не понимала, что некоторые шаги были необходимы для того, чтобы, – о, никогда ему не уследить за ней по дебрям ближне-восточной дипломатии! – для того, чтобы корона Колибрии не попала в руки… Гиацинта Тонжерова.
