Мария даже языка лишилась от такого нахальства, только руками замахала и ногой топнула. А молодец шляпу треугольную с головы стащил, ногу в ботфорте вперёд выставил и шляпой над нею помахал.
– Моё почтение Марии Борисовне и Катерине Алексеевне.
А сам зубы скалит, глядя на простоволосых неприбранных дам. Тут вдруг в уши ударил пронзительный оглушающий визг четырёх проснувшихся девиц, увидевших святотатца. И этот визг заставил его, наконец, ретироваться.
Оделись все во мгновение ока, как на пожар. И павами выплыли в столовую, к накрытому для кофия столу. Нахальный гость был тут, не ушёл. Снова вышагнул вперёд в политесном поклоне. Но тут уж и девы присели по всем правилам. Галантный кавалер каждой поцеловал ручку, каждой показал в улыбке ровные зубы. Назвался: Михаил Шереметев, фельдмаршала Бориса Петровича сын.
Пока кофий пили, да кой-чего прикусывали – немного, чтоб пред кавалером обжорами себя не оказать, – кавалер рассказывал, что спозаранку в Преображенское явился Пётр Алексеевич и нашёл там большой недостаток в прекрасном поле. Тут кавалер приложил свою белую в перстнях руку к сердцу.
– Имея сейчас удовольствие видеть сей прекрасный цветник, в коем одна роза прелестнее другой, я очень даже понимаю его величество и разделяю его тоску…
Договорить этот витиеватый комплимент ему не удалось. Из-за двери раздался громкий голос, явно привыкший к воинским командам и вольному воздуху.
– Михайло… Где ты, чёртов… О, чёрт!
Обладатель голоса появился и замер с открытым ртом, увидав такое общество. На лице его застыла преглупая улыбка, а рука немедленно стащила с головы треуголку и принялась совершать невразумительные помахивающие движения. Конечно, Катеринка-царевна не выдержала, никак не могла выдержать при её природной смешливости. Следом за ней засмеялись остальные. Перекрикивая всеобщий хохот, Шереметев представил:
– Поручик Дмитрий Шорников, весьма любезный кавалер и первейший танцор, но несколько отвык от дамского общества.
Первейшего танцора усадили за стол, предварительно дав ему облобызать каждую руку каждой дамы. За ним наперебой ухаживали, подливали в чашку, подкладывали на тарелку. На лице у поручика засветилось неземное блаженство, правда, непонятно, отчего более – от приятных собеседниц или от яств, коими они его потчевали.
– Да, – вдруг спохватился он с полным ртом… – Меня ведь торопить вас послали. А то Михайла уехал, и ни слуху ни духу.
Только он это вымолвил, как затрещала под ударами входная дверь, а половицы – под тяжёлыми ногами. И предшествуемый людским переполохом в дверной проём, чуть пригнувшись, шагнул царь Пётр.
– Так, – сказал он, тараща круглые глаза и шевеля жёсткими тараканьими усами, – этак.
Все вскочили и как-то засуетились на месте, не зная, что делать. Первой нашлась Екатерина. Она скоренько выбралась из-за стола и встала, низко поклонившись перед огромным насупленным Петром.
– Здравствуйте, государь наш, на многие лета.
– Здравствуй, здравствуй. Видать, не сильно государь ваш вам нужен. Вона тут у вас какое веселье.
Тут уж и Мария опамятовалась. И приняв у догадливой няньки серебряный подносец с чаркою и солёными грибочками, поднесла царю.
– Извольте откушать, герр Питер.
Взгляд Петра был суров, но рука как бы сама собою потянулась к чарке. Выпил, крякнул, выловил с тарелки пальцами скользкий грибок, кинул в рот.
– Хороша водка у Голицыных! А кавалерам-то поднесли? – кивнул на готовых провалиться сквозь землю Шереметева и Шорникова.
Те стояли, не знали, что сказать.
– А ну-ка, хозяюшки, несите нам добрый штоф. Да и поесть, что в печке есть. Завтракал я рано, уж живот подвело.
– Дмитрий, – кивнул Шорникову, – Сбегай на двор, кликни Макарова, он в бричке, пусть сюда идёт.
В минуту расторопная дворня сняла всё со стола и переменила скатерть, и уставила стол штофами и всевозможными закусками. Когда вошёл секретарь царя Алексей Макаров, Пётр вместе с ним повернулся к столу и не смог сдержать восхищённого возгласа. Стол сиял изобилием!
Кавалерам налили водочки, дамам сладкой смородиновой наливки. Пётр размяк, распустились складки жёлтого лица, разошлись в улыбке выпуклые яркие губы. Он был доволен неожиданным застольем. Смачно хрустел мочёными яблочками, грыз целую курицу, ухвативши её обеими руками. Жир капал на скатерть. Катерина потихоньку подсунула ему под локоть салфетку. Пётр засмеялся и потёрся об неё боком. Однако, салфетку взял, обтёр руки.
– А ну-ка, девоньки, спойте, уважьте старика.
Пётр наполнил всем бокалы.
– Ну, давайте ещё по одной и – песню.
Девицы переглянулись. В дороге они часто певали и, кажется, сладились голосами. Начинала всегда Варенька, она вопросительно посмотрела на подруг.
– Как во граде…, – прошептала Мария.
Варенька набрала воздуху и начала. Следом вступили остальные. Нежные девичьи голоса свободно и кругло лились по горнице. И будто раздвинулись стены, будто встали вокруг немеряные российские просторы. Сначала приглушённо, а потом громче вплелись в песню мужские голоса, и было это так кстати, словно тонкие женские плечи обняла сильная мужска рука.
Хороша была песня! Уж отзвучала она, уж все рты закрыты, а чудилось, что не истаяли ещё звуки, ещё носятся вокруг волны, вызванные ею. За дверьми виднелись тихие лица заслушавшихся дворовых.
Первым пришёл в себя Пётр.
– Хорошо поёте, девоньки! Однако пора и честь знать, делу время, господа офицеры. Да и вас, мадамы, я чаю, в Преображенском заждались. Вон в окошке солнце какое, а вы всё в доме. Поедем, прокатимся. А, Катинька?
Он взял Катерину за полную руку выше кисти и сильно пожал. Она смущённо подняла на него глаза.
– Поедем, государь, я готова.
У Петра напрягся сочный рот, он обнял свою любезную за пышные плечи, притиснул к широкой груди. Потом увидел уставленные на них глаза боярышень и царевен, крякнул и отпустил Катерину.
– Ну, собирайтесь скорее, я с вами, мне тоже в Преображенское надо.
Царевны побежали облачаться в шубы, а боярышни неуверенно топтались.
– Ну, а вы чего?
Мария шагнула вперёд.
– Пётр Алексеевич, дозвольте нам с боярышнями после приехать. Царевны с Катериной Алексеевной – сейчас, а мы через недолгое время в Преображенском будем.
Пётр удивлённо и вроде бы недовольно напряг углы рта, и Мария, чтобы он не успел возразить, зачастила.
– Мы прокатиться хотим до рощи, там родник, вода дюже сладкая, в Преображенское возьмём. И прокатиться очень хочется. Я давно верхом не ездила.
– А ты верхом ездишь? Ах да, слыхал, что дочка Голицына как иноземка скачет, кумушек московских пугает, слыхал. Но не видал. Ну, давай, и я посмотрю. Быстро соберёшься?
