— О, великая Гато! — послышались радостные голоса рабынь на дворе. — Наш господин!
— Где отец? Где моя Хану? — снова говорил тот же знакомый голос.
— О боги! Это он! Это мой сын! — проговорил старый Пенхи и бросился к двери. — Это твой отец, дитя, — он воротился из подземного царства!
Пенхи быстро отворил дверь. Там, в соседней комнате стоял Адирома.
— Адирома! Сын мой! Ты ли это! — воскликнул Пенхи, протягивая руки.
— Отец мой! Отец! Я опять тебя вижу!
И отец, и сын бросились друг к другу в объятия. Одна Хену стояла в каком-то оцепенении, словно забытая. Но в это мгновение в комнату с радостным визгом влетела собака Шази и бросилась лизать лицо девочки.
— Хену! Дитя мое! — нагнулся к ней Адирома, освободившись от отца. — Ты не узнаешь меня? Я твой отец! Какая ты большая выросла! О, Гатор! Ока у меня красавица!
Девочка, пораженная неожиданностью, совершенно растерялась. Давно освоившись с мыслью, что ее отец погиб в море, что его давно нет на свете, привыкнув думать о нем как о каком-то нетленном духе, превращенном, как ей казалось, в орла или в ястреба, она не могла теперь сразу освоиться с мыслью, что этот большой мужчина, который обнимает и целует ее, и есть ее отец. Она представляла его себе каким-то божеством, не похожим на людей и потому как бы чужим ей, и вдруг он — сильный, высокий, красивый мужчина.
А между тем Адирома поднял ее и, держа под мышки, то подносил к себе ее раскрасневшееся личико, то отдалял.
— Девочка! Красавица! Вылитая мать! Моя Хену, моя крошка! — повторял он.
Эта пламенная нежность сообщилась девочке. Хену радостно обхватила шею отца.
— Так ты мой отец? Да, отец? Ах, как я люблю отцов! — лепетала она.
— Отцов! — невольно рассмеялись и Адирома, и Пенхи.
— Отца! Тебя люблю! И деда люблю!
— Вот она и права, говоря, что любит «отцов»: она любит тебя, своего отца, и меня, твоего отца, — поспешил поправить свою внучку Пенхи.
Старая, сморщенная Атор стояла в дверях, и слезы умиления текли по ее смуглым щекам. Из-за нее выглядывали другие рабыни: их всех трогала эта нежная семейная сцена — трогала до слез. Каждая из них, может быть, думала, что если б и ей удалось когда-либо воротиться на далекую родину, куда-нибудь в горную Ливию, или в милую приморскую Финикию, или в знойную Нубию, то, быть может, и их встретили бы родные такими радостными слезами… Но где уж бедным рабыням думать о возврате! Они все здесь, в неволе, в стовратных Фивах, сложат свои кости и рабынями перейдут в подземное царство.
Только дворовая собака Шази была довольна и счастлива за всех: она раньше всех, раньше даже старой Атор узнала бывшего своего господина, который столько лет пропадал где-то. Она узнала его по глазам. Вот почему теперь она суетилась и бегала от одного к другому.
— Но, дитя, дай же нам поговорить, — сказал Пенхи внучке, которая теперь поместилась на коленях у отца и не позволяла ему шевельнуться.
— Слушай, сам бог Апис глядел мне в глаза, — болтала она.
— Ой ли? И ты не испугалась? — улыбнулся Адирома.
— Сначала испугалась, а потом нет.
— Да постой же, сиди смирно, дай отцу слово сказать, — говорил Пенхи, стараясь унять расходившуюся внучку. — Но расскажи, что с тобой было, как ты спасся от смерти, где находился все эти почти десять лет? — спрашивал он сына.
— Боги были милостивы ко мне, — отвечал Адирома, лаская голову девочки.
Он рассказал все, что нам уже известно, а потом прибавил:
— В Мемфисе, по воле богов, я встретился с почтенным Имери, жрецом бога Хормаху, а также с почтенными Пилока и Инини, с которыми и прибыл сюда на корабле «Восход в Мемфисе», и они познакомили меня со всем (на слове «всем» он сделал ударение), что происходило в мое отсутствие в Египте и в Фивах и что совершается теперь… О великий Аммон-Горус!
Пенхи, ничего не сказав, вслед старой Атор и другим рабыням, велел приготовить ужин для дорогого гостя.
— А где теперь Лаодика? — спросила Хену. — Ах, как бы я хотела ее видеть!
— Она теперь, милая дочка, должна быть уже в доме царицы, в женской палате, — отвечал Адирома.
— Бедная Дидона! — продолжала болтать девочка, — Зачем же она сожгла себя?
— С печали по Энее, девочка.
— Вот глупенькая! Я б никогда не сожгла себя.
И дед, и отец рассмеялись. Они видели, что, пока Хену не уснула, она не даст поговорить им о деле. Она болтала без умолку; но о том, что считала она секретом, о том, что они с дедом для чего-то лепили из воска фигуры богов, фараона и царевичей, — она даже отцу не заикнулась. И Пенхи хорошо знал с этой стороны свою умненькую внучку: то, что велят ей хранить в тайне, она никому не выдаст.
— А кто лучше — Дидона или Лаодика? — спросила она, соображая что-то.
— Лаодика лучше, — отвечал Адирома. — Лаодику я знал такою же маленькой, как ты.
— А какие у ней волосы? Черные, курчавые?
— Нет, милая дочка, у Лаодики волосы золотистые.
— Как золото? Вот прелесть! А у Дидоны?
— У Дидоны черные, как у тебя.
— Пхе! Я не люблю черные.
И опять она рассмешила и деда, и отца. Последний начал гладить и целовать ее.
— А вот я так люблю черные, такие, как у тебя, — говорил Адирома, перебирая курчавые пряди своей девочки.
— А глаза какие у Лаодики? — спрашивала Хену.
— Такие же хорошенькие, как у тебя.
— А знаешь, когда я упала на колени перед Аписом, и он поглядел мне в глаза, так все сказали, что я священная девочка.
— Да ты и так священная, — улыбнулся Адирома.
— Отчего священная?
— Оттого, что ты невинная.
— А Лаодика тоже священная?
— Да, и Лаодика священная.
— А Дидона?
Адирома рассмеялся.
— Ну, едва ли она священная.
— Да перестань, дитя, болтать глупости, — заметил Пенхи, — ты сегодня совсем с ума сошла, должно быть, от радости.
— А разве от радости с ума сходят? Вот ты, значит, не рад моему отцу, ты совсем не сошел с ума.
Пенхи только рукой махнул, а Адирома еще нежнее стал ласкать болтунью.
— Вот я так тоже схожу с ума, — сказал он, — из Трои да в Фивы.
XIII. ЛАОДИКА В СЕМЬЕ РАМЗЕСА
Рамзес III-Рампсинит был уже далеко не молод, когда вступил на престол своего отца, Сетнахта-Миамуна II, которому, еще при жизни последнего, он помогал управлять Египтом.
Как выше было замечено, Рамзес III имел уже восемнадцать сыновей и четырнадцать дочерей. Конечно, это были дети не одной царицы Тии, его законной жены, но многие прижиты им от других женщин его гарема, называвшегося просто «женским домом» фараона. Хотя все эти дети считались принцами и принцессами крови и хотя все они содержались одинаково, как дети фараона, однако, в силу господствовавшего в Египте «утробного права», не все были равны перед законом и перед страной.
