ты… вы мне, выходит, испытание устроили? Вы же знали, что у мостка эта шваль обретается?
— Ну, не так, чтобы знал, но надеялся, — ответил торговец, — Год времени прошел, могло случиться, что сир Логан или кто-нибудь еще удосужился их изловить. Однако дорога, как видишь, грязная, здешние люди ее не любят, а уж рыцарский отряд точно ею не поедет, так что…
— Ну, Хармон! Вы поступили… — Джоакин замялся.
— Если у тебя там на языке вертится «подло» или «низко», или еще экое словцо, то ты его лучше придержи. Подло было бы взять с хозяина плату за охрану, а потом не суметь справиться с горсткой лесных голодранцев. Вот это было бы низко. А я поступил всего лишь неожиданно… но и прибыльно для тебя.
Хармон махнул рукой, подзывая, Джоакин нехотя подъехал поближе. Торговец протянул ему полдюжины агаток.
— Бери. Ты заслужил их. Отличная работа.
Джоакин взял монеты и глухо переспросил:
— Правда?
— Чистая. Я даже не ждал от тебя такой прыти. Ты больно уж похваляешься. Многие похваляются, но ты много ловчее, чем бывают хвастуны.
Слова звучали искренне — Хармон приятно удивился Джоакиновому мастерству. Но это была лишь половина удивления. Вторую вызвал кинжал.
После схватки Джоакин наспех обтер его травой от крови, а на ближайшем привале принялся основательно чистить. Увидев оружие, Хармон присел рядом, попросил поглядеть. Отличная, изящная работа: узкое сверкающее лезвие, витиеватая посеребренная гарда, но главное — два полукруглых выреза в основании рукояти, этак под черничную ягоду размером.
— Где ты взял его? — спросил Хармон.
— Боевой трофей.
— Ты же понимаешь, приятель, что это за штука?
Джоакин кивнул. Но Хармон все же уточнил:
— Это искровый кинжал. Одним касанием лезвия можно уложить тяжелого латника.
— В нем нет очей, — печально буркнул Джоакин.
— Верно, — согласился Хармон, поглаживая пальцем пустые выемки. — С очами он стоил бы дороже, чем вся твоя экипировка вкупе с лошаденкой. Но и без них ты мог бы выручить за него несколько елен, а то и целый золотой эфес. Хочешь, помогу продать?
— Нет, — покачал головой Джоакин.
Хармон повертел кинжал еще, разглядел вензель на навершии рукояти.
— Это парадное оружие, не боевое, — сказал Хармон. — Для сражения он слишком короток и изящен. Такой штуке место в дворцовой зале, на боку у какого-нибудь лощеного графенка.
— И что?
— Ты не мог взять его трофеем в бою. Мог украсть — но вряд ли, если я хорошо рассмотрел тебя. А мог добыть в поединке — это более похоже. В любом случае, за то или другое легко можешь вляпаться на позорный столб с плетьми. А если попадешься на глаза тому, кто украшает грудь таким же вензелем, — Хармон показал навершие кинжала, — то, глядишь, и пеньковым ожерельем на шею разживешься.
— Не продам, — хмуро покачал головой Джоакин и отобрал кинжал.
По мнению Хармона Паулы, это было глупое решение. Таскать на поясе обвинение против самого себя, вместо того, чтобы носить золотой в кармане — явная дурость. Однако, когда Хармон вернулся в фургон, глаза его поблескивали. Загадка. Хорошо, когда в человеке — загадка! Для него самого, может, и не особо, но вот наблюдать его со стороны, пытаться разгадать — отличная, редкая забава!
Хорошо бы девицу ему, — подумал Хармон о парне. Такие, как он, особо забавны, когда влюблены… или когда в них самих влюбляются. Хармон Паула не ожидал, как скоро он окажется прав, и даже дважды.
Глава 5. Стрела
Апрель 1774 года от Сошествия
Кристальные горы (герцогство Ориджин)
— …по этой самой тропе! Наши Праотцы — сотня здоровых мужиков, все как на подбор суровые, крепкие, бородатые; им все ни по чем, как дикому вепрю. А среди них — шестнадцать нежных цветочков, розовых таких жемчужинок — святые Праматери. Они ступают по тропе своими тонкими ножками, со всех сторон окруженные надежной мужской защитой. Янмэй Милосердная, и Светлая Агата, и Мириам Темноокая, и…
Ты всех шестнадцать Праматерей перечислишь, или кого забудешь? Или устанешь, наконец? — подумал с надеждой Эрвин. Говоривший, однако, не знал усталости. Он звался бароном Филиппом Лоуфертом и являлся имперским наблюдателем при экспедиционном отряде. Для всякого похода за известные границы Империи необходимо включать в число участников человека, напрямую служащего Короне, — закон Константина, издан в 13 веке… Филиппу Лоуферту было изрядно за сорок, он носил козлиную бородку и считал себя гением красноречия.
— …женщина — это жемчужинка, и ей подобает лежать на мягком ложе в безопасном укрытии раковины, в объятиях железного панциря. Вот каков должен быть мужчина — несокрушимый, жесткий, а внутри его — нежная душа, раскрывающаяся только…
Одежда Филиппа пестрела золочеными вензелями повсюду, куда только можно было их влепить. С этакой слащавой улыбочкой он изрекал банальные пошлости непрерывным, неудержимым потоком.
— …только тогда женщина будет счастлива с вами, если вы сможете ограничить ее непробиваемой стеной и заслонить от жестокого мира. Вот так, молодой человек.
Ах, да. Еще он упорно называл Эрвина Софию Джессику, наследного герцога древней земли Ориджин, «молодым человеком».
— Я чрезвычайно благодарен вам за науку, барон. Вы раскрыли мне глаза, — сообщил Эрвин. Филипп не уловил сарказма.
— Да, молодой человек, быть мужчиной — это искусство. Когда я впервые оказался в этих горах…
Скалы — эти взметнувшиеся к небу величавые громады — выглядят хрупкими. Много веков назад неведомая сила ударила в них и расколола, раскрошила, как стекло. Сквозь горный хребет, прорезая его, легло ущелье — зияющая рана, заваленная обломками породы. Мельчайшие были размером с мизинец, крупнейшие — размером со сторожевую башню, поваленную и замершую на дне ущелья в нелепом угловатом равновесии. Среди обломков находила себе путь река, шипела и журчала, вспенивалась, порою подхватывала несколько камней и волокла их, сбивая в нестройные груды. И тут же река принималась злиться, становилась на дыбы, преодолевая собою же созданные заторы. От потока восходили склоны ущелья — сперва плавно, затем круче, а затем превращались в отвесные темные стены, испещренные прожилками блестящих пород. Вдоль подножья скал, в сотне ярдов над рекой, лепилась к склону тропа, по ней, неторопливо извиваясь, ползла цепочка путешественников.
Отряд состоял из сорока человек. Его ядро составляли одиннадцать кайров — северных рыцарей, прошедших Посвящение. Каждого кайра сопровождали двое греев — пеших воинов, состоящих в услужении у
