Читаем без скачивания Милый Каин - Игнасио Гарсиа-Валиньо

Время шло к ночи. Из состояния оцепенения Хулио вывела музыка, зазвучавшая где-то по соседству, в одной из палат. Судя по всему, кто-то из пациентов настроил приемник на нужную ему волну и осторожно прибавил громкость. Омедас непроизвольно прислушался к этой едва уловимой мелодии и почувствовал, как к нему возвращаются жизненные силы. Сомнений не было — по радио передавали «Пасторальную симфонию».

— Патрисия, слышишь?

— Что? Что я должна слышать? — Она посмотрела вокруг, явно не понимая, о чем говорил Хулио.

Патрисия действительно с трудом воспринимала все, что происходило вокруг нее. Ей совершенно точно было не до музыки. Мелодия звучала еле слышно, но Хулио этого оказалось достаточно. Он легко представил себе Большой симфонический оркестр с Караяном за дирижерским пультом. Омедас почти физически ощущал эту божественную вибрацию, насквозь пронзавшую тело и возвращавшую его к жизни. Симфония словно окутывала человека невидимой пеленой, гасившей тяжесть удара, обрушившегося на него.

Хулио полностью отдался музыке, вцепился в нее как в последнюю надежду на спасение. Она уносила его куда-то вдаль, прочь от больницы, агонии отца, скорби сестры, прочь от этого мира, от времени и всего того, что могло в нем случиться.

Именно в этом полусознательном сознании Хулио отчетливо почувствовал тот момент, когда Роберто Омедас ушел от них в другой мир. Его душа воссоединилась с музыкой и понеслась вслед за божественными нотами куда-то прочь, как опавший лист под порывом ветра. Так и сбылась заветная мечта Роберто — передать Бетховена в наследство сыну, пусть даже для этого ему придется оставить в залог у судьбы свою жизнь.

Хулио и Патрисия остались круглыми сиротами, когда ему было шестнадцать, а ей — восемнадцать лет. Первое время их опекала тетя Ампаро, как и ее покойный брат Роберто отличавшаяся мягким и покладистым характером. Первые два года они прожили в ее квартире на Ла Кастельяна, в комнате, оставшейся свободной после того, как старший сын тети решил пожить отдельно со своей девушкой. Постепенно брат и сестра пришли в себя, и тетя Ампаро быстро поняла, что эти двое могут позаботиться о себе сами.

Патрисия пошла учиться на секретаря и сразу же стала применять полученные знания на практике, устроившись подрабатывать по вечерам в офисе какой-то фирмы. Хулио всерьез задумывался о карьере профессионального шахматиста, поступил в университет, но принялся за учебу без особого энтузиазма.

У него с детства были способности к математике. К выбору этого факультета Хулио склонялся уже давно. Тем не менее, когда дело дошло до поступления в университет, он всерьез призадумался. Столь сложная наука, требующая полной интеллектуальной отдачи, могла всерьез отвлечь его от шахматной карьеры, казавшейся парню такой романтичной.

Другой областью знаний, давно интересовавшей его, была психология. Он без больших колебаний подал документы именно на этот факультет. Юноша рассудил, как выяснилось потом, совершенно справедливо, что занятия этими дисциплинами не будут для него слишком утомительными и оставят достаточно времени для совершенствования в том увлечении, которое казалось ему тогда главным. Хулио влекли к себе не доски в университетских аудиториях, а доски для шахматной игры. Его манили не университетские коридоры, а бесконечные логические лабиринты любимой игры.

Шахматы стали для парня своего рода спасением от окружающего мира, местом, где он мог воссоединиться с призраком отца. Хулио ощущал, как игра затягивала его, будто какое-то силовое поле. Треугольники слонов и пешек, эскадроны коней, стремительно шествующие ладьи — все это наполняло смыслом его существование. Едва ли не каждый вечер молодого человека можно было увидеть на занятиях в шахматной школе.

Вскоре его заметили и признали подающим надежды шахматным дарованием. От турнира к турниру он повышал классность и рейтинг, при этом мысленно посвящал каждую победу памяти отца. В душе Хулио был уверен, что отец гордился бы им. Боль утраты помогала оттачивать остроту мысли, обида на судьбу подпитывала инстинкт хищника-убийцы.

Судя по всему, от природы Хулио был человеком очень выносливым. Это качество в сочетании с приобретенным и сознательно развитым в себе упорством порой позволяло ему присутствовать на всех турнирах, длившихся по семь — десять дней, не считая тех, в которых он сам принимал участие. Ни одно обсуждение какой-либо партии не обходилось без него.

Такая жизнь требовала немалой концентрации внимания. Порой он часами рассматривал неподвижные фигуры или был вынужден напряженно ждать по полчаса следующего хода очередного противника. На этом этапе в шахматном мире обычно отсеиваются многие игроки, подающие надежды.

Привыкнув к однодневным турнирам в юношеских клубах и к так называемым быстрым шахматам, очень трудно переключиться на полноценную игру, выматывающую человека психологически и физически. Усугубляет ситуацию то обстоятельство, что любая, даже самая незначительная ошибка, совершенная в состоянии крайнего напряжения, может стоить игроку очень многого — как минимум участия в турнире, на который уже было потрачено много сил.

В отличие от большинства молодых игроков Хулио не сдавался, учился не только побеждать, но и проигрывать. Каждое поражение он превращал в возможность обрести знания, получить в свое распоряжение какой-нибудь доселе незнакомый прием, новое оружие.

Омедас выиграл командный чемпионат Испании для юношей до шестнадцати лет и стал ездить в другие европейские страны. Его включили в команду, состоявшую из пяти молодых дарований, которым повезло обрести в жизни не только тренера, но и хорошего друга. Пьер, международный мастер, француз, уроженец Алжира, проживший большую часть жизни в Барселоне, говорил по-каталански[4] гораздо лучше, чем по-испански. Именно он открыл глаза Хулио на шахматный мир.

Тот уровень, который он знал по испанским турнирам, не имел ничего общего с тем морем международных соревнований, в которых ему предстояло участвовать и противостоять невероятно сильным соперникам из стран Восточного блока. Среди них были и узбеки, и армяне, и иранцы, и латыши, эстонцы, литовцы, румыны… В этих странах всегда была сильна шахматная традиция, кроме того, там был наработан огромный опыт воспитания игроков с самого раннего возраста.

Именно эти шахматисты сбили спесь с Хулио, собравшегося уже было зазнаться. Благодаря им он и выработал свой особый стиль. Юноша с гораздо большим удовольствием выстраивал плотную эшелонированную оборону, не бросался в лихие кавалерийские атаки, полагался на логику и умение просчитывать игру на много ходов вперед. Своей армией он командовал так же строго, как центурион — вышколенным римским легионом.

Его фигуры всегда четко держали строй и давили противника не лихим наскоком, а медленным, но неотвратимым продвижением вперед под прикрытием плотной стены щитов. Самое важное — держать строй, не вскрывать оборону ради атаки с непредсказуемым исходом. Такой он видел свою игру и — хорошо ли, плохо ли — постепенно совершенствовался в ней, занимал все более высокие строчки в международных рейтингах.

В дальние поездки за Пиренеи нужно было брать с собой большой багаж. Хулио должен был иметь при себе все то, в чем он всегда был силен, а именно: ту составляющую шахмат, которая может быть просчитана, подвергнута строгому математическому анализу. Кроме того, в этих поездках ему как воздух были нужны такие вроде бы невесомые, но вместе с тем весьма значимые для шахматиста качества, как интуиция, творческий порыв и способность мгновенно, а главное — непредсказуемо для соперника отреагировать на любое изменение на доске.

Вот этого-то Хулио обычно и не хватало. Нет, иногда ему приходили в голову отличные неординарные идеи. Он мог по-новому повернуть ход стандартного дебюта, углубиться в создание неведомой, никем еще не описанной комбинации, но все это происходило лишь от случая к случаю. В большинстве же партий Омедас рассчитывал лишь на свою логику, на рациональный подход к анализу, на способность просчитать игру и направление мысли соперника на много ходов вперед.

Обычно Хулио выстраивал глухую оборону и выжидал, когда противник совершит ошибку или откроет брешь в своих боевых порядках для того, чтобы перейти в атаку. Даже в таких случаях он не бросал в прорыв все свои силы, а начинал методично, ход за ходом давить противника неспешной, но тщательно спланированной контратакой. В Испании такая тактика оправдывала себя сполна, но против игроков с Востока она все чаще и чаще оказывалась бессильной.

Хулио знал о шахматах все или почти все. Тем не менее эти знания не спасли его от горечи разочарования, когда он в какой-то момент понял, что никогда не сможет достичь на этом поприще тех вершин, которые действительно манили его и могли бы удовлетворить все шахматные амбиции. Звезда, стремительно вспыхнувшая на шахматном небосклоне, обычно сияет недолго. Омедас понял, что сам он принадлежал именно к такому классу игроков, осознал, что достиг некоего потолка в развитии. Ему предстояло завершить свою шахматную карьеру, так и не вырвавшись из довольно многочисленного круга достойных игроков, так и не ставших лучшими.