Буффало, но передумал и поехал на Ниагарский водопад. Домой Адаму не хотелось, и он, как мог, оттягивал момент возвращения. Мысли о доме радости не вызывали, а те чувства, что довелось там пережить, давно умерли, и воскрешать их желания не возникало. Будто загипнотизированный, он часами смотрел на водопад, рев которого оказывал одурманивающее действие.
Как-то вечером на Адама напала разъедающая душу тоска по тесным солдатским казармам и походным палаткам, и вдруг возникло непреодолимое желание окунуться в самую гущу толпы, не важно какой, лишь бы почувствовать человеческое тепло. Первым, подвернувшимся по дороге людным местом оказался маленький, битком набитый прокуренный бар. С радостным облегчением он угнездился в людской гуще, словно кошка, высмотревшая укромный уголок в поленнице. Адам заказал виски и принялся неторопливо отхлебывать из стакана, чувствуя, как по телу расползается приятная теплота. Он никого не видел и не слушал чужих разговоров, а просто наслаждался близостью людей.
Было уже совсем поздно, посетители бара начали расходиться, и Адам с ужасом подумал о моменте, когда придется вернуться домой. Вскоре он остался один в компании бармена, который яростно протирал стойку из красного дерева, всем своим видом давая понять, что пора уходить.
– Налей-ка еще одну, – обратился он к бармену.
Бармен выставил на стойку бутылку, и Адам только сейчас заметил ярко-красное пятно у него на лбу.
– Я нездешний, – признался Адам.
– На водопадах большинство посетителей приезжие, – ответил бармен.
– Я служил в армии, в кавалерии.
– Вон оно что! – откликнулся бармен, не желая поддерживать разговор.
Адам вдруг почувствовал непреодолимое желание поразить этого человека, прорваться сквозь стену безразличия.
– Воевал с индейцами, – продолжил он свой рассказ. – Вот были времена!
Бармен не произнес в ответ ни слова.
– У моего брата тоже отметина на голове.
Бармен потер рукой красную метку:
– Она у меня с рождения, и с каждым годом становится все больше. Твой брат тоже с ней родился?
– Нет, случайно поранился. Он мне об этом написал.
– Обратил внимание, что моя отметина похожа на кошку?
– И правда похожа.
– Вот ко мне с детства и прилипла кличка Кот. Говорят, матушку напугала кошка, когда она меня носила.
– А я еду домой. Давно там не был. Выпьешь со мной?
– Спасибо. А где ты остановился?
– В пансионате миссис Мэй.
– Как же, знаю. Говорят, она потчует постояльцев супом, чтобы меньше мяса съели.
– Да, в любом ремесле есть свои тонкости, – задумчиво протянул Адам.
– Вот именно. В моем деле тоже немало премудростей.
– Истинная правда, – согласился Адам.
– Жаль только, главной премудрости я не знаю.
– И что же это?
– Да как выпроводить тебя домой и закрыть бар.
Адам молча уставился на бармена.
– Шучу, – попытался исправить неловкость бармен.
– Пожалуй, отправлюсь поутру домой, – сообщил Адам. – То есть вернусь в свой дом.
– Что ж, желаю удачи, – откликнулся бармен.
Ускоряя шаг, Адам брел по темному городу, будто хотел убежать от преследующего по пятам одиночества. Под угрожающий скрип ступеней он поднялся на просевшее крыльцо пансиона. В прихожей тускло светила керосиновая лампа. Кто-то предусмотрительно прикрутил фитиль, и огонек дрожал как при последнем издыхании.
В дверях комнаты застыла фигура хозяйки. Тень от ее носа падала на кончик подбородка, а холодные, словно на портрете, глаза следили за каждым его движением. Миссис Мэй принюхивалась к запаху виски, исходившему от постояльца.
– Доброй ночи, – пробормотал Адам, но хозяйка не ответила на приветствие.
На площадке верхнего этажа он оглянулся. Миссис Мэй стояла, подняв голову, и тень от носа уже падала на шею, а зрачков совсем не было видно.
В комнате Адама пахло многолетней пылью, которая неоднократно намокала, а потом снова высыхала. Он вынул коробок, чиркнул спичкой и зажег огрызок свечи в черном лакированном подсвечнике. Огонек осветил провисшую, как гамак, кровать, покрытую грязным лоскутным стеганым одеялом, по краям которого вылезли клочья ваты.
Ступени снова заскрипели, и Адам понял, что хозяйка заняла позицию в дверях, намереваясь выплеснуть скопившееся недовольство на очередного постояльца.
Он сел на жесткий стул, опершись локтями о колени, и обхватил руками лицо. Ночную тишину нарушил надсадный кашель, доносившийся из соседнего номера.
И тут Адам осознал, что не может вернуться домой. Много раз он слышал от бывалых солдат подобные истории и сейчас собирался последовать их примеру.
«Я просто не мог это пережить. Некуда податься. Друзей и знакомых нет. Поколесил по стране и очень скоро перетрухнул, как малое дитя. Сам не помню, как оказался у дверей казармы и принялся упрашивать сержанта, чтобы взял обратно. Будто он делает мне большое одолжение».
Возвратившись в Чикаго, Адам заключил повторный контракт на военную службу и попросился в свой полк. Поезд повез его на восток, и сослуживцы из родного эскадрона казались самыми близкими людьми.
В ожидании пересадки в Канзас-Сити он услышал свое имя, и в следующую минуту ему в руку сунули депешу, приказ явиться в Вашингтон в канцелярию военного министра. За пятилетнюю службу в армии Адам даже не выучил, а впитал каждой клеточкой сознания правило не удивляться никаким приказам. Рядовому солдату далекие военные божества в Вашингтоне казались сумасшедшими, о которых лучше не думать и не вспоминать, если сам хочешь остаться в здравом уме.
Явившись в положенный срок в канцелярию, Адам назвал секретарю свое имя и уселся ждать в приемной, где и нашел его отец. Адам не сразу узнал Сайруса, и ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя от
