Читаем без скачивания Охотники за головами - Ю Несбё

– Просто поболтаем?

– Тебе решать.

– Да, решаю я. Мы просто поболтаем. Болтать будешь ты.

– Само собой. Я принес вина.

Лотте едва заметно покачала головой. И отвернулась. Я пошел за ней.

Я болтал, пока не кончилось вино в бутылке, и уснул на диване. А проснулся в ее объятиях, она ласково гладила меня по волосам.

– Знаешь, на что я первым делом обратила внимание, когда тебя увидела? – спросила она, заметив, что я проснулся.

– На волосы, – сказал я.

– Я что, раньше говорила?

– Нет, – сказал я и взглянул на часы.

Полдесятого. Пора возвращаться домой. Н-да, к развалинам дома. Меня охватил ужас.

– Можно, я опять приду? – спросил я.

И заметил, что она колеблется.

– Ты нужна мне, – сказал я.

Я знал, что это не слишком весомый аргумент, что он позаимствован у женщины, которая предпочла «Куинс парк рейнджерс», потому что этот клуб заставил ее почувствовать себя востребованной. Но это был мой единственный аргумент.

– Не знаю, – сказала она. – Давай я немножко подумаю.

Когда я вернулся, Диана сидела в гостиной и читала большую книгу. Ван Моррисон пел «Someone like you makes it all worth while»[15], и она не услышала меня, пока я не встал перед ней и не прочел вслух названия на обложке:

– «У нас будет ребенок»?

Она вздрогнула, потом, просияв, смущенно сунула книгу в шкаф за спиной.

– Ты сегодня поздно, любимый. Занимался чем-нибудь приятным или все работал?

– И то и другое, – сказал я и подошел к окну.

Гараж купался в лунном свете, но пройдет еще много часов, прежде чем Уве заберет полотно.

– Я тут сделал пару звонков и немножко подумал насчет назначения кандидата в «Патфайндер».

Она восторженно всплеснула руками:

– Потрясающе! Это будет тот самый, которого я подсказала, этот… как же его?

– Греве.

– Клас Греве! Вот склероз! Надеюсь, когда он узнает, он купит у меня какую-нибудь картину подороже – я ведь заслужила?

Она возбужденно улыбнулась, расправила поджатые под себя стройные ноги и вытянула вперед, потянулась и зевнула. И словно когти охватили мое сердце и сжали, как пузырь с водой, и мне пришлось поспешно опять отвернуться к окну, чтобы она не прочитала боль на моем лице. Женщина, которой я верил, не просто предала меня, не просто привычно носила маску – она профессионально играла роль. Я сглотнул, ожидая, пока снова смогу овладеть собственным голосом.

– Греве – неподходящая кандидатура, – сказал я, разглядывая ее лицо в оконном стекле. – Я предложу им другого.

Нет. Все-таки не вполне профессионально. Потому что это ей оказалось трудно проглотить, я видел, как у нее отвисла челюсть.

– Ты шутишь, любимый. Он такой замечательный. Ты сам говорил…

– Я ошибся.

– Ошибся? – Я с удовлетворением уловил пронзительные нотки в ее голосе. – Господи, в каком смысле?

– Греве иностранец. Он ниже метра восьмидесяти. И страдает некоторыми расстройствами личности.

– Ниже метра восьмидесяти? Господи, Роджер, сам-то ты ниже метра семидесяти. Это ты страдаешь расстройствами личности.

Удар пришелся в цель. Не насчет расстройств моей личности, хотя с этим она, естественно, права. Я собрался – голос не должен дрогнуть:

– А в чем дело, Диана, почему такая бурная реакция? Я тоже возлагал надежды на Класа Греве, но ведь сплошь и рядом бывает, что человек разочаровывает нас и не оправдывает ожиданий.

– Но… но ты ошибся. Неужели ты не понимаешь? Он именно тот, кто нужен!

Я повернулся к ней, попытавшись изобразить надменную улыбку.

– Слушай, Диана, я один из лучших профессионалов в своем деле. Это я решаю и я оцениваю людей. Бывает, что я ошибаюсь с оценками в частной жизни…

Я заметил, как ее лицо чуть дрогнуло.

– Но никогда – по работе. Никогда.

Она молчала.

– Я зверски устал, – сказал я. – Плохо спал прошлой ночью. Спокойной ночи.

Лежа в постели, я слышал ее шаги наверху. Неугомонные, туда-сюда. Голоса я не слышал, но знал, что она обычно так расхаживает, когда говорит по мобильному. Тут мне подумалось, что этим мы отличаемся от поколения, выросшего при беспроводной связи: ходим, говоря по телефону, словно все еще в восторге оттого, что подобное возможно. Я где-то читал, что современный человек тратит на общение в шесть раз больше времени, чем наши деды. Так что мы общаемся больше – но лучше ли? Почему я, например, не сказал Диане напрямую: мне известно, что они были вдвоем с Класом Греве в его квартире? Не потому ли, что я знал – она ничего не сможет толком объяснить и я все равно останусь наедине со своими догадками и предположениями? Она может, например, сказать, что это была случайная встреча, ошибка, а я все равно буду знать, что это не так. Ни одна женщина не станет манипулировать мужем, чтобы тот устроил на хорошо оплачиваемую работу мужчину, с которым у нее была лишь мимолетная связь.

Но у меня имелись, разумеется, и другие причины помалкивать. Пока я делаю вид, что ничего не знаю о Диане и Греве, никто не упрекнет меня в том, что я оцениваю его не по профессиональным критериям и вместо того, чтобы перепоручать это назначение Фердинанду, сам занимаюсь моей маленькой, ничтожной местью. К тому же еще вопрос, как объяснить, что навело меня на подозрения. Во всяком случае, я совершенно не собирался посвящать Диану в то, что я вор и регулярно вскрываю чужие квартиры.

Я повернулся на другой бок и слушал, как ее каблучки-шпильки непрестанно выстукивают свою монотонную, непонятную морзянку – вниз, мне. Хотелось спать. Хотелось видеть сны. Хотелось прочь отсюда. А потом проснуться и все забыть. Потому что на самом деле именно это – главная причина, что я ничего ей не сказал. Пока слово не произнесено, остается хоть какая-то возможность забыть. Взять и заснуть и видеть сны, а потом проснешься – и все исчезло, стало абстракцией, сценой из чего-то, что есть только у тебя в голове, вроде тех предательских мыслей и фантазий, которые суть ежедневная измена всякой, даже самой всепоглощающей любви.

Тут я подумал, что раз она говорит по телефону, значит обзавелась новой трубкой. И вид этого нового телефона станет конкретным, простым и неоспоримым доказательством: то, что случилось, не было сном. Когда она наконец пришла в спальню и стала раздеваться, я притворился спящим. Но в бледной полоске лунного света, сочащегося между гардинами, я сумел разглядеть, что она отключила мобильный, прежде чем сунуть его в карман брюк. И что телефон был тот самый. Черный «Прада». Значит, возможно, это только сон. Я чувствовал, как дрема одолевает меня, как я погружаюсь в нее все глубже. Или, может, она купила такой же. Погружение прекратилось. Или, может, он нашел ее телефон и они встретились снова. Я встал, вновь разбив поверхность накатывающей дремы и понимая, что этой ночью мне больше не уснуть.

Около полуночи я все еще лежал не смыкая глаз и через открытое окно словно бы услышал слабый звук, донесшийся снизу, из гаража, – возможно, это Уве явился за Рубенсом. Но как я ни напрягал слух, я так и не услышал, как он выехал. Наверное, я все же заснул. Мне снился мир на дне моря. Счастливые, улыбающиеся мужчины, молчаливые женщины и дети, выпускающие изо рта булькающие словесные пузыри. Ничто не предвещало того кошмара, который поджидал меня по другую сторону этого сна.

11. Курацит

Я проснулся в восемь и позавтракал в одиночестве. Для человека с нечистой совестью Диана спала довольно крепко. Сам я сумел урвать от силы пару часов. Без четверти девять я спустился в гараж и закрылся изнутри. Из открытого окна по соседству доносился тяжелый рок, я опознал «Турбонегро» – не по музыке, а по их английскому произношению. Свет на потолке включился автоматически и озарил мой «вольво», который величаво, но верноподданно ожидал своего владыку. Я схватился за ручку и тут же отскочил. На переднем сиденье находился человек! Когда миновал первый испуг, я разглядел длинное, как лопасть весла, лицо Уве Хикерюда. Сказалась, видно, ночная нагрузка в последние сутки, потому что Уве сидел там с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом. И спал он, очевидно, крепко, потому что, когда я открыл дверь, он по-прежнему не отреагировал. Тогда я гаркнул голосом, выработанным на трехмесячных сержантских курсах, куда поступил против воли отца: «Доброе утро, Хикерюд!» У него даже веки не шевельнулись. Я уже сделал вдох, чтобы сыграть побудку, когда увидел, что обивка на потолке раскрыта и оттуда торчит край картины Рубенса. Внезапный холодок, как если бы легкое облачко закрыло весеннее солнце, заставил меня вздрогнуть. И вместо того чтобы издавать и дальше всякие звуки, я взял его за плечо и чуть потряс. По-прежнему никакой реакции.

Я потряс сильнее. Его голова безвольно моталась туда-сюда.

Я взялся большим и указательным пальцем за то место на шее, где, как я полагал, проходит артерия, но не мог понять, что я чувствую – его пульс или отзвук моего колотящегося сердца. Но Уве был холодный. Слишком холодный, ведь такого же не может быть! Трясущимися пальцами я приподнял его веки. И все сразу стало понятно. Я рефлекторно отпрянул, когда на меня безжизненно уставились черные зрачки.