Игорь без последствий пережил свою неожиданную страсть к миленькой девушке Фае из бухгалтерии. То, что управляет мужчиной снизу, бунтовало; там полыхало и все отыскивало лазейку в сторону необдуманных поступков. Там горячие геологические силы рвались наружу. Но так уж устроено современное общество, что мужскую необузданность с детства учат сдерживать себя. Столь много психологических и физиологических способов с успехом делать это, что мужчина в конце концов, либо овладевает собой и может в очень большой степени (в большей, чем позволяет ему этика) управлять своими чувствами, либо не овладевает и вечно рискует заработать славу кретина или срок, либо просто превращается в импотента.
Так вот, Игорю помешал сорваться прежний (двухлетней давности) опыт страсти к барышне на крепкие пять. Причем в здравом уме и твердой памяти, он не стал бы ни на мгновение допускать мысль о связи с женщиной выше трех. Это была его вторая женщина после ориентальной Елены Константиновны, звали ее Вилика, и она шла вне шкалы, поскольку ее исковерканные латы и бледный живот забивали механизм оценки так же, как два года спустя этот механизм пришел в расстройство от округлого подбородка и библейских глаз Фаи.
«Латы» поразили его в первые же минуты знакомства. Молоденькая рокерша в черной коже на голое тело и таким количеством металлургии на голове, шее, руках, ногах, что ее вполне можно было принять за княжну из правдивой повести в стиле рыцарской фэнтэзи, попавшую в бою под выстрел ультразвуковой пушки. Ультразвук разрушил большую часть латного покрова, но кое-что от поручей, поножей, кирасы, шлема и кольчуги все же уцелело. Черная куртка, шорты, браслеты входили в странную дурманящую гармонию с бледной кожей обнаженного живота и бедер.
– Кент, ты чо хайло-то расхлябил? Тащимся? Закрой хлеборезку, фауна влетит.
Десятки раз он впоследствии просил княжну Вилику ложиться в постель, не снимая кожаной амуниции.
Не представлялось возможным определить ее возраст: от четырнадцати до восемнадцати. Государыни ушедших тысячелетий становились женами в тринадцать и матерями в четырнадцать, так что Игорь не видел в этой связи неправильности, даже не пытался выведать заветный год – а Вилика не желала рассказывать. Витала в ауре их близости статья за растление малолетних, но безвозрастная малолетняя повидала куда больше своего растлителя. Русые волосы в принципиальном беспорядке, но всегда чистые, без сала. Слабое тело, невысокие грудки, тощенькие ножки – как у девочки из средних классов.
– Ты крутое железо, кент. Отымел в корень дуба, таски. Как удав по асбестовому шнуру.
– Чего?
– Чего-чего, я торчу, вот чего. В натуре наколбасилась. Чувство приходной отыметости, всасываешь?
– Да, понимаю, кажется. То, что было у нас сегодня, тебе понравилось.
– Врубился, кент. Ну не топырься, как чучело на голом бугру. Неси кофе.
Игорь был близок с нею двадцать восемь раз.
А потом неожиданно подумал, откуда взялось необычное имя Вилика? «Владимир Ильич Ленин и Крупская» в женском роде, вот откуда. Разок рокерша явилась, запасшись демонстрационной версией экзотического нижнего белья, состоявшего из разноцветных полосок шелка на месте трусиков и такого же разноцветного шелкового ожерелья на месте лифчика. Это было из какого-то иного мира. После, в одиночестве Игорь прикинул: россиянка upper-middle в принципе не может иметь деньги ни на что подобное. Это такое reach, что просто дух захватывает. Вилика никогда не оставалась на ночь, абсурдно объясняя свой уход: «Кент, ты чо, я должна в твоей поганой койке до утра тусоваться? Киляй!», – причем однажды как-то уж больно неуместно назвала его по ходу этой неизменной реплики буржуем.
Явно прочитывался бунт против родителей с самого верха. Ночевать вне дома, видимо, не разрешали они.
Вилика поначалу все хотела отведать чего-нибудь остренького в сексе, попробовать запретной любви. То наручники приносила, то декоративную плетку, то забавную конструкцию из ремней и цепей для мазохисток. Но никогда ничего из этого арсенала в дело не шло. Они ложились, и всякий раз Вилика испытывала счастье от самого факта, что в нее входит мужчина, что она добилась разрушения давнего строгого запрета на мужчин, которые могли бы входить в нее; никакого оргазма, конечно, добиться на этой освободительной волне было невозможно. Требовалось проделать немалую работу, чтобы восторг от нового прорыва, подтверждающего свободу-свободу-свободу! переходил в сильное желание. Собственно, оргазм открыл Вилике Игорь. Она была поражена до такой степени, что поначалу приняла свои ощущения за болезнь, род сумасшествия или нечто предельно извращенное; так девочки, превращаясь в девушек, нередко принимают первую менструацию за неведомую хворь. «Кент, оборзел? Ты что ваще себе позволяешь?!» Потом извращение в виде оргазма было признано сладким и дозволенным, но радость отдаться мужчине, по новой доказать им всем и себе тоже, что вот имеет она право и все у нее получается как у людей, – эта высшая радость даже оргазму не давала шансов поконкурировать. В такие моменты кричала она божественно, словно каждая близость становилась решающим, переломным событием в ее судьбе.
Однажды Вилика принесла бутылочку с любрификантом. Крутая, сказала она, вещь. Через час, сбросив ножки с кровати, рокерша посмотрела на нетронутую бутылочку, скорчила гримаску и вполне резонно отметила:
– И на хрена он мне? Как зубы в жопе.
После этого он был близок с нею еще двадцать шесть раз. Благо, она не пила. Поначалу хотела пузырь, но потребляла такими глоточками и настолько ничего не могла доказать Игорю самим фактом потребления, что быстро бросила это. Она молча слушала металлику, молча смотрела фильмы по видео. Рассказывала, как «они с кентами тусовались» и чью-то хату «чисто под корень раздолбали», как гоняли на мотоциклах, слушали каких-то «отпадных мухоморов» (оказалась, так называется рок-группа), потом кто-то кому-то тыбло чистил, и в общем все такое разгульное и крутое. Игорь мало что рассказывал о себе, гладил Виликину попку, лежа рядом, перед экраном видео. В центре всегда оставалась близость. В ее жаргоне он различал странное смешение пластов: настоящая рокерская тусовка, что-то школьное и пара-тройка уголовных словечек. Жаргон был маскарадный. Иногда Вилика считала необходимым поругаться, чтобы кент всасывал, кто в доме хозяин. Ругались всегда не до разрыва; не было необходимости ругаться до разрыва. А эмоции выплескивались в постели.
Кому-то она показывала Игоря издалека на улице. Видно, и своим крутым тусовщикам надо было доказать, что зависимость от них не беспредельна: есть парень, и притом вполне ничего себе парень. Не курила она тоже из чувства независимости.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
