Читаем без скачивания Между нами лёд - Лиана Райт

взяла флакон, посмотрела на состав и поставила обратно.

— В таком случае вынуждена признать, что ваша забота о собственном комфорте чрезвычайно полезна для моего труда.

— А ваш труд, — заметил он, — Чрезвычайно навязчив.

— Это уже почти комплимент.

Он чуть качнул головой, будто устал не от меня даже, а от того, как легко я цепляюсь за каждую щель в его защите.

Я подошла ближе.

— Рука.

Дарен вздохнул так тихо, что это было почти незаметно.

Потом протянул мне левую ладонь — сразу, без спора.

Вот тогда я и поняла по-настоящему.

Не потому, что он позволил. Это само по себе уже перестало быть новостью. А потому, как именно он позволил: без предварительного раздражения, без попытки унизить всё происходящее парой ядовитых слов, без любимой своей привычки заставить меня сначала отвоевать сам факт прикосновения.

Он уже подстраивал часть дня под то, что я все равно приду, все равно посмотрю, все равно заставлю выпить то, что нужно, и все равно назову ложью любую красивую фразу, которой он попытается прикрыть своё состояние.

И если бы я была умнее, меня бы это не грело.

Если бы я была осторожнее, я бы уже тогда решила, что дальше заходить не стоит.

Но я взяла его руку в свои, почувствовала привычный уже холод кожи и подумала только о том, что любое привыкание между мужчиной и женщиной начинается не с признаний.

С того, что однажды другой перестаёт запирать перед тобой дверь в одно и то же время.

***

Считывать его я теперь начинала раньше, чем он открывал рот.

Это оказалось почти унизительно в своей простоте.

В книгах, которые любят читать молодые сестры по ночам в ординаторской, подобные вещи всегда сопровождаются страшными взглядами, внезапными озарениями и прочей красивой ерундой.

В жизни всё куда прозаичнее. Ты просто слишком долго смотришь на одного и того же человека, и в какой-то момент перестаешь замечать себя.

Например, я уже знала: если по утрам он молчит чуть дольше обычного, значит, горло село сильнее, чем он хотел показать.

Если пальцы лежат слишком неподвижно на столе, а не двигаются в нетерпеливом ритме между страницами, значит, холод в кистях поднялся выше запястий.

Если к вечеру плечи становятся не просто прямыми, а избыточно собранными, почти жесткими, это не признак дурного настроения, а знак, что магия снова взяла в нём больше, чем следовало.

Иногда мне хотелось не замечать.

Честно.

Не потому что было неприятно видеть. Неприятно было то, как быстро это знание стало частью меня. Слишком интимной частью для женщины, которая по-прежнему уверяла себя, что между ней и хозяином дома нет ничего, кроме профессии и вынужденного сосуществования.

В тот вечер он вошёл в библиотеку и остановился у камина, даже не посмотрев на меня.

Я сидела за столом с его бумагами, но достаточно было одного взгляда на то, как он положил руку на каминную полку, чтобы понять: сегодня было хуже. Не катастрофически. Не так, чтобы звать весь дом и устраивать спектакль из чужого состояния.

Хуже ровно в той мере, в какой человек вроде него будет делать вид, что ничего не происходит, пока сам воздух не сдаст его раньше слов.

— Вы замёрзли, — сказала я.

Он даже не обернулся.

— Благодарю за открытие.

— И устали.

— Вы решили за вечер провести инвентаризацию всех очевидных вещей?

Я закрыла папку.

— Нет. Только тех, которые вы привычно выдаете за характер.

На это он всё же посмотрел через плечо.

В полутьме камина его лицо казалось почти резким в своей бледности, и я снова ощутила тот старый, неприятный трепет, который поднимался во мне всякий раз, когда в нем проступало что-то слишком далекое от обычной человеческой меры.

Не смерть. Не болезнь. Другая степень собранности. Такое качество присутствия, которого у живых мужчин не бывает без причины.

— Вы удивительно самоуверенны для человека, пробывшего здесь так недолго, — сказал он.

— Я не самоуверенна. Я наблюдательна.

— Это почти одно и то же.

— Для вас — возможно.

Я поднялась, подошла к столику, налила настой и, не спрашивая, протянула чашку ему.

Он посмотрел на неё так, будто перед ним был не напиток, а спор, который он уже проиграл.

— Вы действительно считаете, что способны распознать мое состояние по одному взгляду? — спросил он.

— Нет, — сказала я честно. — По голосу, плечам, рукам и тому, как вы держитесь за камин, будто он не должен замечать этого первым.

На секунду мне показалось, что я зашла слишком далеко.

Не потому что он рассердился. Просто в его лице мелькнуло нечто обнаженное — слишком коротко, чтобы это можно было назвать выражением. Осознание, что я вижу уже не только симптомы, но и уловки, которыми он от них прикрывается.

Он взял чашку.

Без слова.

Я смотрела, как он пьёт, и думала о том, что опасность уже не в холодных руках и не в севшем голосе.

Опасность в том, что теперь я начинаю различать его раньше, чем он успевает выбрать, каким хочет показаться.

Самое неприятное в этом новом ритме было то, что он тоже начал меня учитывать.

Не вежливостью. От неё у Дарена, кажется, был врождённый иммунитет.

Не особым вниманием.

И уж точно не заботой в том виде, в каком её любят видеть женщины, склонные принимать любую мужскую строгость за скрытую нежность. Нет. Всё было куда тише и потому опаснее.

Я заметила это, когда однажды задержалась с ним дольше обычного.

У него был визит — один из тех, после которых дом делался особенно тихим, а сам он начинал двигаться чуть точнее, чем следовало живому человеку. Не слабее. Никогда не слабее. Наоборот. Слишком собранно. Слишком безупречно, словно магия, забрав своё, в награду убирала из него всё лишнее: усталость, неловкость, случайную человеческую мягкость.

После таких часов он обычно не хотел никого рядом. Или, по крайней мере, старательно делал вид, что не хочет.

В тот вечер я всё же осталась в его кабинете дольше, чем он просил. Поправила записи, проверила настой, проследила, чтобы горячая вода осталась на месте. Дарен сидел за столом, листая бумаги с тем холодным упорством, которое я уже начала ненавидеть как отдельную форму его характера.

— На сегодня достаточно, — сказал он.

— Это вы решите позже.

— Какая трогательная вера в собственную необходимость.