Читаем без скачивания Том 4 Начало конца комедии - Виктор Конецкий

— Добренькие мы да доверчивые! — бурчит Юра, стягивая сапоги. — На любую удочку клюнуть готовы! Били нас немцы и опять бить будут… на первых порах! — спохватывается он, внося в субъективный порыв объективный историзм.

Накуренность и духота лоцманской и ее архитеснота приятны после стылой огромности черных трюмов. Решаем подкреплять груз, не дожидаясь уменьшения ветра, хотя, конечно, посылать туда людей опасно. Но еще опаснее будет, если начнут лопаться оттяжки контейнеров. Решаем положить «Фоминск» по волне и ветру, уравнять по возможности скорость со скоростью волны и так держаться, пока люди будут работать в трюмах. И Юра отправляет меня спать. Через три часа я его сменю на диване в лоцманской.

— Знаешь, — говорит Юра под занавес. — Я вчера раздолбал Викторию: она на «ты» сбивается при людях, а сегодня стихи принесла. Глянешь? Право, в них что-то есть. Стало быть, наивно и безграмотно, но… Я не люблю себя такой, Не нравлюсь я себе, не нравлюсь! Я потеряла весь спокой и гордость, С обидою никак не справлюсь. Я не плыву — иду ко дну, На три шага вперед не вижу. Себя виню, тебя кляну, Бунтую, плачу, ненавижу. Прости меня на этот раз! И на другой, и на десятый! Ты мне такое счастье дал: Его не вычтешь и не сложишь. И сколько б ты ни отнимал, Ты ничего отнять не сможешь! Не слушай, что я говорю, Ревнуя, мучаясь, горюя, Благодарю! Благодарю! Вовек не отблагодарю я!

Я отдал ему листок, украшенный виньетками, и процедил что-то нечленораздельное.

— Вот уж не думал, что она такие, стало быть, штуки способна написать! — сказал Юра, еще и еще пробегая глазами по строчкам.

Неужели он действительно влюблен? Ведь только по-настоящему влюбленные бывают слепы. Ведь только Юра — один из всего экипажа — способен поверить, что это написала Виктория. Скорее всего, это работа боцмана — свистнул из какого-нибудь женского журнала чужое стихотворение и немного подкорректировал его в своем вкусе за бутылку какого-нибудь дрянного бренди, а бутылку Виктория свистнула или выклянчила у Юры. Старикан, вообще-то, не так прост, как кажется. Он умеет следить свою выгоду и интерес, он и из стихотворных талантов способен извлечь полезное и приятное…

Мобил укачался. В углу под умывальником наблевано. Длинношерстный сенбернар забрался в мою койку и дрожит. Ему очень плохо и стыдно. Скулит.

— Ничего страшного, дружище! Нормальное дело! — говорю я псу веселым и беззаботным голосом, хотя приятного мало. — Сейчас мы под ветер ляжем, качать меньше станет, тебя погулять выведу чуток, понимаешь? Все, дружище, сделаем согласно правилам хорошей морской практики…

Я убираю собачью блевотину, призвав на помощь огромный опыт по уборке штормовых гальюнов, который я копил с шестнадцати до двадцати двух лет.

Да, ветеринар, который запретил Мобилу летать, очевидно не подумал, что у нас на море куда хуже, чем на любом самолете — во всяком случае, дольше.

Засовываю псу сквозь клыки в пасть таблетку аэрона и уговариваю проглотить. Глотает. Оставляю его в койке, а сам ложусь на диван и, хотя меня то и дело поднимает на попа, проваливаюсь в черную жижу штормового сна, битком набитую кренящимися, нависающими надо мной контейнерами. Просыпаюсь от трансляции. Голос Юры: «Всей палубной команде на подкрепление груза в третьем и четвертом номере! Всей палубной команде на подкрепление груза в третьем и четвертом номере!» В каюте Кудрявцев — отцепляет Мобила с поводка, — выводил, пока я спал. Отрабатывает парень обещанные графские фунты. Вид какой-то встрепанный; объясняет, что зашел к пассажиру спросить о французском философе семнадцатого века из шести букв, еще героя пьесы Островского «Лес» никто не знал, а кроссворд интересный, вот он и зашел к пассажиру, а тот говорит, что ему противно с человеком, который уклонился от выполнения интернационального долга.

— Вы что, тоже меня трусом посчитали? — грубо вопрошает Саша, он битком набит вызовом и угрозой, как дуэлянт у барьера; волосы взлохмачены, светлые бачки потемнели от пота, голубизна так и брызгает из глаз.

— Постригся бы ты, Саша, — говорю я.

— И вы туда же! Все меня постричь хотят…

— А кто тебя еще постричь хочет?

— А эта сука! Профессор мне тоже про прическу сейчас лекцию читал. Сходите к нему: кровь, говорит, из него вторые сутки течет — кровотечение какое-то, теперь белый весь и зубами скрипит, как барракуда… Собаке можно в вашей койке лежать или я его к трубе под умывальником привяжу?

Паренек старался взять себя в руки, но я видел, что Саша взбешен. На сто пятьдесят шестой день рейса даже спокойный деревенский паренек носит в грудной клетке контактный взрыватель с сотней граммов нитроглицерина.

— Слушай, Саша, а разве у Островского есть пьеса «Лес»? Я чего-то не помню такой.

— Есть! Только героя никто не знает.

— А философа отгадали?

— Да, Декарт получается.

— Ладно, пусти пса в койку, а сам иди на подкрепление. Сталь нас беспокоит и контейнера — работы уйма.

— Справимся! А профессор еще меня Иисусом Христом обозвал: оброс, говорит, как Христос в пустыне, и волоса на пожаре подпалить забоялся, вот лысая сука!..

— Хватит! Нельзя так про старших!

У Шалапина в самом деле оказалось кровотечение. Обнаруживается оно при посещении туалета. Объясняет, что не хотел говорить нам, чтобы мы на него не отвлекались и не беспокоились лишнего в период спасательной операции.

Наш доктор Лева самый рыжий человек из всех, кого я встречал в жизни. Его борода блистает медью генераторных колец. И кажется, тебя стукнет электротоком, если тронешь Левину бороду пальцем.

Самые черные дни у доктора, когда на утренний завтрак бывает винегрет с селедкой. Это просто мучительно и омерзительно для Левы — есть селедку и не выпить стопки.

Судовых врачей я подвергаю экзамену. Экзамен прост, но коварен. В разговоре надо вскользь заметить, что тебе не совсем понятно, почему у всех млекопитающих в обязательном порядке есть печень, а вот у лошадей ее нету.

Я еще не встречал судового эскулапа, который сразу бы сказал: «Не болтайте чушь!»

Судовой врач обычно задумывается. Причем старается скрыть задумчивость переводом разговора на другую тему. И ты охотно меняешь пластинку, но все равно медик начинает терять покой. Минут через пять он вдруг спрашивает (хотя вы говорите уже, например, о мини-юбках): «А что, у лошадей, действительно, нет печени?» — «А вы не знали?» — «Нет-нет, почему!» — «А что у коров нет передних зубов, вы тоже не знаете?» — мимоходом замечаешь ты и продолжаешь про мини-юбки. Медик вдруг извиняется и уходит: он забыл проверить камбуз или еще что-нибудь служебное. На самом деле морской эскулап сломя голову несется в каюту и погружается в медицинские энциклопедии, где, естественно, есть только про людей, а про лошадей ничего нету. И доктор совсем теряет «весь спокой и гордость», ибо до ближайшего ветеринара и ближайшей лошади тысяча или пять тысяч миль.

Если утром, проведя ночь без сна, судовой медик придет к тебе в каюту бледный и взбесившийся и заорет: «Какого черта вы болтаете такую чушь?! Не может не быть печени у лошади!», то он экзамен сдал, и вы можете доверить ему свой организм. А если не придет и ни в чем не укорит, то лучше лечиться самому. Наш электрорыжий Лева экзамен сдал с блеском. Он оказался тем единственным, который захохотал на мою провокацию и сразу заорал: «Не болтайте чушь!» Оказалось, он ветеринар. В судовые медики переквалифицировался год назад с помощью спецкурсов. Я послал Леву к кровоточащему Шалапину, но действовал по принципу: «На ветеринара надейся, а сам не плошай!» Отправился в капитанскую каюту за медсправочником…

Юра к себе давно не спускался — это было видно простым глазом. По ковру из угла в угол ездили папки с бумагами и раскатывалась банка растворимого кофе, а на телефонном шнуре повисла каким-то чудом женская туфля. Я прибрал бедлам, кинул туфлю в мусорную корзину и нашел «Медицинское пособие для капитанов судов», а в нем «Кровотечения». Основной причиной указывались «трещины и разрывы узлов». Справочник рекомендовал еще не забывать, что кровотечение бывает и при злокачественных образованиях прямой кишки, поэтому страдающим следует периодически показываться врачу. Ни в первом, ни во втором случае штормовая качка и задержка на двое суток с приходом в порт никакой роли в жизни и смерти Шалапина играть не могли.

Пока я вчитывался в справочник, а продолжалось это не больше двух минут, я уже успел ощутить жжение в деликатных местах и принял твердое решение на берегу немедленно показаться врачам. «Все через себя, — подумал я. — Все пропускаешь только сквозь себя!»

В каюте Ямкина было очень душно. Я немного ослабил барашки на бортовом окне. И сразу засвистел ветер в незаметной глазу щели. Сразу океан запустил щупальца в судовое нутро. А навстречу океанским щупальцам бросились судовые звуки, вернее, стрельба и взрывы снарядов — свободные от вахт и работ моряки упрямо крутили в столовой команды первую серию «Освобождения».