— Если позволите, Сергей Константинович, я бы хотел взглянуть на почерк девицы.
— Откуда вам известно, что Черубина девица? — быстро спросил зардевшийся издатель, приятно взволнованный этим известием.
— Сие следует из витиеватой черточки над заглавной «F», — невозмутимо ответствовал поэт. — Верный признак, верьте слову. Графология — наука древняя и редко ошибается в своих суждениях. Если желаете, я расскажу вам об авторе этих строк все, что смогу узнать из письма.
Маковский, не подозревая подвоха, сдавленно проговорил, протягивая собеседнику листок:
— Сделайте одолжение, я буду вам очень признателен.
Максимилиан Александрович принял из подрагивающих рук редактора мелованную бумагу с черным обрезом, испещренную каллиграфическими буквами, и, собрав лоб складками, погрузился в изучение рукописи. Через пару минут он высоким голосом заговорил:
— Писавшая вам девушка из знатной семьи, возможно, графского происхождения. Молода, ей лет восемнадцать, не более, ибо очень характерно написание малой «s». Но юная дева пережила большое горе и, возможно, предательство от самого близкого человека. Об этом свидетельствует пессимистичный наклон букв. Автор стихов — ревностная католичка, это видно по их содержанию. Хотя я ошибся, она вовсе не девственна. Но очень сожалеет о своем грехе. Всю свою юность раскаявшаяся грешница провела в монастыре с иезуитами, куда ее отправил деспотичный отец, не подозревавший, что грех Черубины — не ее вина, а ее беда. Ее совратили и предали. Но девушка во всем винит себя. Она считает себя страшно порочной, ибо чудо как хороша, и это сводит с ума мужчин, которые страдают по ее вине.
— И какова же она из себя? — чуть слышно подал голос Маковский.
— Судя по почерку, — осторожно начал Волошин, опасаясь перегнуть палку, — Черубина высока, узка в кости, лицо ее тонко и бледно, а волосы пышные и имеют рыжеватый оттенок. Подробнее описать не берусь, ибо я не ясновидец.
В этот момент зазвонил телефон, и Маковский потянулся к прикроватному столику. Сняв трубку и поднеся ее к уху, редактор сдавленно ответил:
— У аппарата.
Несколько секунд он молча слушал, и по мере того, как абонент на том конце провода говорил, лицо его заливалось ярким румянцем, а глаза все больше и больше округлялись. Прикрывая мембрану трубки ладонью, Папа Мако прошептал, изумленно глядя на Волошина:
— Это она! Черубина!
Волошин тонко улыбнулся и, слегка кивнув, вышел из комнаты, чтобы не мешать приятной беседе. Его расчеты оказались верными, птичка попалась в силок.
* * *
Чай, который заварил папа, оказался как нельзя более кстати, ибо я никак не могла прийти в себя от потрясения. Сидя за столом на кухне, я во все глаза смотрела на подвижное лицо своего родителя, на его выразительные, ярко очерченные губы, тонкий нос и длинные, ниспадающие на плечи волосы. Я хотела знать, каков мой отец? Да вот же он! Веселый, открытый, остроумный! При компактном телосложении и невысоком росте папин голос звучал раскатисто, как иерихонская труба.
— Да брось ты рефлексировать, Женька! Говорю тебе, я не призрак! Хочешь, дотронься до моей руки!
Он протянул мне руку.
— Ты жив, пап! Это невероятно! — растерянно повторяла я, сжимая его ладонь.
— Малыш, я обожаю хорошую шутку, — он широко улыбнулся. — Хотелось узнать, как сослуживцы отреагируют на мою смерть.
Пришлось рассказать.
— Не редакция, а клубок змей! — рокотал он, выслушав мое повествование о поминках. — Неужели Караджанов прямо за поминальным столом меня грязью поливал?
Я кивнула.
Энергия из него так и била ключом. Долго находиться на одном месте отец не мог. Скатав шарик из салфетки, он поднялся из-за стола, отошел в угол кухни, примерился и кинул в мусорную корзину. Попал. Взял еще одну салфетку и снова принялся катать бумажку в ладонях.
— Было дело. Поливал. — Я не собиралась ничего скрывать. — Сказал, что у тебя подлые глазенки.
Еще один бросок, и новая салфетка скомкана в руке. Отец усмехнулся.
— Илюшка на своего дядюшку донос написал, а я крайний!
— Караджанов дядя Калиберды?
Почему-то именно это меня удивило больше всего. Должно быть, потому, что в подлости Ильи я имела возможность убедиться на собственной шкуре, и то, что именно он написал донос, для меня не стало большой неожиданностью.
— Угу. Его племянник. По матери. А парнишка-то оказался подловатый! Караджанов Илюшку десять лет назад из глухого аула выписал. К себе в редакцию взял. А племянник на него в прокуратуру донес. Обиделся, что простым репортером назначили. А кем его было ставить? Замом Караджанова? Так у него уже имеется зам. С высшим университетским образованием, а не с дипломом сельской школы.
— И что племянник здесь искал?
— А этот самый донос. Подметное письмо. У меня есть друг среди прокурорских работников, он мне письмецо-то и отдал.
— Прямо так и отдал? — не поверила я.
Отец с сарказмом посмотрел в мою сторону и многозначительно произнес:
— Ну, не то чтобы отдал. Мне, конечно, пришлось за него заплатить. Но не в этом дело. Просто интересно было посмотреть, как автор пасквиля на мою осведомленность отреагирует. Я показал ему копию и намекнул, что, если Илюша не заплатит, отдам бумагу Караджанову. Илюшка побежал свою машину продавать. Новенький «Паджеро». За бесценок отдал, а взамен себе взял двадцатилетнюю развалюшку — «маздочку». Ты на ней каталась, знаешь, что это за металлолом. Для Илюши такая машина равносильна публичному признанию его несостоятельности. Он ведь великий франт и позер. Мне и деньги-то не были нужны. Просто забавно за людьми наблюдать, когда они тебя бояться начинают.
Отец присел за стол, глотнул горячего чаю и с воодушевлением продолжал:
— Ты не поверишь, какие таланты у людей открываются! Ведь правда, красивую легенду ребята придумали? Значит, Алика Николаевна от меня беременна?
— Ну да, она так сказала, — поддакнула я.
— И все свое имущество я завещал именно ей?
— Угу.
— Потрясающе! — восхитился отец. — Я сразу понял, что ей нужно Илюшино заявление, когда эта гордячка вдруг воспылала ко мне трепетной страстью. А я возьми да так ее подставь! Переспать-то переспал, а бумагу не отдал. Скоропостижно скончался. Но перед тем как умереть, как бы случайно проговорился, что документ храню на даче в стенке. Здорово придумано, а?
— Так ты знал, что они сюда приедут?
Отец почесал мизинцем кончик носа, забавно вскинув бровь. Лицо его сделалось птичьим.
— Не то чтобы знал, но очень на это рассчитывал. — Протяжный вздох и новый бросок салфетки. — Со вчерашнего дня ожидал их визита.
Он отодвинул чашку, встал и принялся кружить по кухне. Поджарая фигура его мелькала то там, то здесь.
— В принципе Алика Николаевна меня не разочаровала. Достойное поведение для любящей женщины. Между прочим, это она настояла на том, чтобы тебя отпереть, прежде чем уехать с дачи. Илья-то хотел тебя бросить прямо так. Запертой.
— Вот гад.
— Согласен. Но в любом случае они мне сильно облегчили задачу. Как только они уехали, я покинул свое убежище на чердаке и выложил специально для тебя свои тетради, а в спальню принес ноутбук. Я хотел, чтобы ты сама догадалась, как на самом деле обстоят дела. Ты уже поняла, кто пишет детективы?
— Ты? — хрипло вырвалось у меня.
— Я, — приосанился отец, застыв в наполеоновской позе посреди кухни. — Я един в двух лицах. Элла и Эд — все я.
— Но почему?
— Понимаешь ли, малыш, — протянул отец, разглядывая меня таким взглядом, точно прикидывая, стоит ли пускаться в долгие объяснения, или все равно не пойму. — Я начал писать много лет назад и безуспешно пытался раскрутить хоть один из своих романов. Нет, мои книги печатали, но смешными тиражами. Поверь, я неплохо писал, но романы задвигали на самые дальние полки магазинов, и они не доходили до читателя. Работая в глянцевом журнале, одном из самых популярных изданий Петербурга, я каждый день встречался с писателями гораздо хуже себя, брал у них интервью и должен был расхваливать их бездарные книги. А все потому, что они платили нашему журналу за пиар. У меня же таких денег не было, и я прозябал в безвестности. И вдруг я понял формулу успеха без особых затрат. Загадочный автор способен вызвать не меньший интерес публики, чем навязчивая реклама. И я создал загадку, которая до сих пор будоражит умы людей. Грефов вблизи мало кто видел, а еще меньше тех, кто с ними говорил. Литературная загадка, писатели-фантомы, о которых подробно и регулярно писал только один приближенный к ним журналист — Максик Мерцалов, до того никем не принимаемый всерьез.
