Краем глаза я увидел, как что-то блеснуло красным: луч света отразился в странном предмете — выточенном в форме яйца и прекрасно отшлифованном куске хрусталя. Подобная штука вполне сгодилась бы для пресс-папье, но зачем оно мне? И туг я услышал голоса из магазинчика. Одного из говорящих я тут же узнал: выскочка Оджилви, ярый последователь Мориарти. Единственный из всего астрономического братства выступал в защиту «Динамики астероида». Его фамилия тоже в списке.
Я подошёл к дверям лавчонки и прислушался. Оджилви торговался с каким-то стариком (видимо, с К. Кэйвом), пытался сбить цену за хрустальную безделушку, которая явно была ему не по карману. Какая превосходная возможность.
Словно бы случайно я вошёл. Кэйв, сгорбленный коротышка с жидкой седенькой бородкой и грелкой для чайника вместо шляпы, странным образом покачивал головой из стороны в сторону, совершенно по-змеиному. На мгновение мне показалось, будто мы с ним уже встречались, но, видимо, я обознался. Пахло от старика почище, чем от некоторых его древностей. (Хорошо сказал — надо запомнить это сравнение и использовать его при разгроме очередного оппонента.)
Оджилви рылся в карманах в поисках завалявшейся монетки. При виде меня он выпалил с такой непозволительной фамильярностью, будто мы с ним приятельствуем:
— Стэнт, как удачно, что вы заглянули. Не одолжите деньжат?
— Пять фунтов, — стоял на своём Кэйв. — Ни пенни не уступлю.
Оджилви трясся, словно курильщик опиума, которому не хватает на очередную дозу. И это с его-то скудным воображением. Я и не подозревал, что он способен прийти в подобное отчаяние.
— Разумеется, дорогой друг, — отозвался я.
Он сиял, протягивая руку.
— Но сначала завершу собственные дела. Уважаемый, я желаю приобрести этот любопытный кристалл.
У Оджилви был такой вид, словно ему заехали в солнечное сплетение.
— Пять фунтов, — повторил лавочник.
— Стэнт, но вы не можете… Это же… бросьте эту затею…
— Да, Оджилви, что такое?
Я достал бумажник и отсчитал требуемую сумму. Кэйв сделал запись в древнем гроссбухе и засуетился, доставая яйцо с витрины.
Мой соперник безуспешно пытался скрыть злость и разочарование.
— Так сколько вам одолжить?
— Теперь уже не важно, — выпалил он и выскочил из магазина, хлопнув дверью.
Вычёркиваем ещё одного!
Кэйв протянул мне завёрнутую в чёрный бархат покупку. Я решил было сказать, что передумал, и потребовать назад деньги. Но мерзкий Оджилви мог вернуться и заполучить желаемое. Ни за что! Кэйв пробормотал что-то о «внутреннем свете». Странная формулировка. Он, конечно же, имел в виду преломление. Но лекция о законах оптики была бы здесь неуместна. Не годится знаменитому учёному задаром просвещать умы и тем самым ронять достоинство науки.
Рассудив таким образом, я забрал хрустальное яйцо. Попробую использовать как пресс-папье.
Отужинал жареным вепрем с абрикосами у мэра. Осчастливил леди Кэролайн в карете по дороге домой. Превосходно!
Седьмое сентября. Странный день.
Перекусил в ресторане «Симпсон на Стрэнде» вместе с моим издателем Джедвудом. Суп из палтуса, окорок, перченая груша. Сносное мюскаде, портер, шерри. Брошюру быстро раскупают, и Дж. хочет повторить этот опыт. Какая жалость, что Мориарти больше ничего не написал, — я бы в пух и прах разнёс его труды, словно тарелочки для стрельбы. Дж. предлагает выпустить целый сборник разгромных статей. Говорит, нужно продолжить начатое и обратить свой интеллект против других так называемых великих умов эпохи. Настоящий болван, разве способен он понять значимость моего списка? Понять, как важно правильно выбирать врагов (почти так же важно, как и друзей)? Но искушение велико.
Том Гекели, дарвиновский подпевала, вполне заслуживает взбучки. И мне не понравилось, как на прошлом приёме Королевского научного общества Джордж Стокс увивался за леди Кэролайн. И в уравнениях Навье — Стокса есть некоторые (хоть и крошечные) изъяны.
Удивительное происшествие. Мы с Дж. как раз выходили из ресторана, как вдруг к нам бросился какой-то растрёпанный мужчина с красным обветренным лицом. Он бормотал: «Марсиане приближаются! Марсиане приближаются!» Дебаты по поводу наименования воображаемых жителей планеты Марс идут с тех самых пор, как Скиапарелли провозгласил эту свою чушь насчёт каналов. Я твёрдо придерживаюсь «марсианцев», поэтому поправил неизвестного сумасшедшего, но куда там. Он схватил меня за отвороты сюртука грязными руками и дыхнул в лицо джином. Причём назвал меня по имени. Не очень-то приятно.
— Сэр Невил, следите за небесами! Взгляните! Красная планета! Взгляните на хрустальное яйцо!
Дж. подозвал здоровенного констебля, и тот ухватил буяна за плечо. Полоумный съёжился, не иначе как от страха. Подобным субъектам свойственно робеть перед полицией, но реакция краснолицего была чрезмерной. На плече у констебля выпирало нечто вроде опухоли, и мундир её не скрывал, а, наоборот, подчёркивал. Я-то думал, представители городской полиции должны соответствовать строгим требованиям. Быть может, этот бобби заболел недавно? Мне показалось, что выпуклость подрагивает, как студень. Глаза на бледном лице полисмена ничего не выражали. Пришедший нам на выручку страж порядка, похоже, был в такой же неважной форме, что и сумасшедший.
— Не отдавайте им меня, — умолял последний. — Они опутывают… впиваются… высасывают мозг… Вы перестаёте быть самим собой. Я видел!
— Ну-ка… веди… себя… прилично… — Лишённый всякого выражения голос констебля походил на предсмертный хрип. — Не… стоит… беспокоить… этих… джентльменов…
Лицо полоумного исказила чудовищная гримаса.
В голосе полисмена слышалось нечто жуткое, словно зловещий чревовещатель изъяснялся при помощи неодушевлённого манекена.
— Господа… извините… нас!
Констебль поднял всхлипывающего мужчину одной рукой (а тот был, между прочим, отнюдь не хилого телосложения) и на негнущихся ногах зашагал прочь. Его опухоль будто жила собственной жизнью — она вдруг передвинулась под формой. Я ощутил на себе чей-то злобный взгляд.
Дж. поинтересовался, знаю ли я сумасшедшего.
Что-то было в нём от военного, как мне показалось. От опустившегося служаки. Возможно, спятил в каком-нибудь южном уголке империи. И будто бы я видел его раньше. Вероятно, он приходил послушать мои публичные лекции, а может, поджидал меня на улице. Дж. удивился, что незнакомец назвал меня по имени, но кто же не знает королевского астронома!
— Правильно говорить «марсианцы», — посетовал я. — Существуют многочисленные прецеденты…
Дж. тут же заявил, что его призывает некое неотложное дело, и улизнул, а я так и не успел изложить свои доводы. Нужно послать ему мою монографию об именах жителей планет. Всё ещё не утихают споры насчёт «меркурийцев» и «юпитерцев», хотя почти все уже согласились с «лунарцами» и «венеранцами». Определённо нужно колонизировать Солнцевую систему к концу нынешнего века, тогда уже не будет такой путаницы!
Седьмое сентября. позднее
Твёрдо намеревался выкинуть из памяти сегодняшнее неприятное происшествие… но слова того безумца вдруг аукнулись самым странным образом.
Аукнулись в буквальном смысле благодаря загадочному стечению обстоятельств.
Кебмен с тощей шеей, вёзший меня домой в Гринвич, весело бросил на прощание: «Сэр, следите за небесами». Довольно необычная фраза, и второй раз за день, но ведь он обращался к знаменитому астроному в непосредственной близости от самого большого телескопа в стране. Итальянец Гальвани, начальник рабочих (наконец-то они завершили электрификацию Флемстид-хауса!), вручил мне пачку чертежей с пометкой «домовладельцу» и довольно отчётливо произнёс: «Взгляните! Красный план… это важно, чтобы понять устройство электрической проводки». Имелся в виду, разумеется, красный план в пачке чертежей, но он сделал такое ударение на «план» и «это», что получилось почти «красная планета», точно как говорил тот полоумный.
Перед ужином проходил мимо кухни и услышал, как новая экономка миссис Хаддерсфилд сказала дворецкому: «Взгляните на хрустальное…» Имелось в виду хрустальное блюдо из недавно приобретённого уотерфордского сервиза. Её перебила новая горничная Полли, громко выкрикнув: «Яйцо!» Она отвечала на чей-то вопрос касательно секретного снадобья для кожи. Всё вместе же прозвучало как одно предложение: «Взгляните на хрустальное яйцо!»
Леди Кэролайн гостит у своей сестры, так что я ужинал в одиночестве. Не мог толком сосредоточиться на еде: в голове постоянно всплывали подробности происшествия на Стрэнде.
Из задумчивости меня вывел необычайно сладкий десерт. Опустил глаза и увидел в хрустальной вазочке дрожащее алое бланманже, увенчанное похожей на красный глаз засахаренной вишенкой. Мне внезапно вспомнился Марс, видимо из-за цвета. А подрагивание напомнило опухоль у странного констебля.
