Окинув взглядом горизонт справа налево, он положил руки на глобус и начал медленно поворачивать, пока рисунок на его поверхности не совпал с картиной звездного неба над его головой. Руками он нащупал колесо горизонта.
– Оно устанавливается вот таким образом, – пояснил сухой голос, – а закрепляется вот так.
– Да, – произнес Омар, – да.
Вот наконец он, Омар Хайям, стоит здесь с этим величественным творением мастеров, которое находится под его руками, и плоды научных наблюдений Авиценны перед его глазами, а подле него математик из Багдада, как бдительный и внимательный страж.
Но он не ощущал в себе восторга.
– Душа моя, – запричитал Тутуш на следующее утро, – ты похож на отшельника, вернувшегося из звериного царства. Как же мы искали тебя! И как теперь сумеешь ты загасить огонь гнева Низама водой объяснений?! Ну да что говорить… Главное сейчас, что ты уже здесь.
– Пока меня не было, не подавала ли известий о себе Ясми, – спросил его Омар, – какой-нибудь записки или знака?
– Ах, эта девушка. – Начальник шпионов добродушно подмигнул ему. – Ну конечно. Думаю, нет… точно нет, я ничего подобного не слышал.
– Но у ваших людей есть о ней сведения?
Тутуш сморщил губы и отрицательно покачал головой. Его агенты, объяснил он, рыскали как ищейки, смотрели как соколы, они не сумели ничего увидеть.
– В конце концов, – весело заметил он, – на рынке можно найти много других девушек. Персиянок, этаких бульбочек, китайских рабынь с самаркандского пути, хорошо обученных, ох, до чего умелых! Но Низам сердится. Мы должны выработать какой-то план, дабы представить на его рассмотрение.
Омар не отвечал. В голове у него не мелькало и тени какого-нибудь плана.
– Думай, о юный ходжа. Подумай над планом, который ты принес с собой из Дома Премудрости. Какие мысли заполняли тогда твой разум? Может, их можно довести до совершенства, дабы угодить нашему покровителю?
– Новый календарь.
– Что?
– Новое измерение времени, которое окажется более точным, и не надо будет терять целые часы.
Тутуш с опаской посмотрел на Омара. Слуги уже поведали ему, как странно ведет себя их новый господин.
– Ну-ка, – предложил он с улыбкой, – положи руку сострадания на боль моего невежества. У нас есть Луна, созданная Аллахом, дабы сообщать нам с каждым своим новым рождением о начале нового месяца.
Несомненно, ни один смертный не в силах приспособить для исчисления времени нечто более совершенное, нежели Луна, творение Аллаха. Не правда ли, а?
– Египтяне сделали это, христиане тоже. – Омар нетерпеливо и сердито сдвинул брови. – Но этот небольшой деревянный гномон[19], который вы поставили здесь, подходит лишь для игры малым детям. Пойдем посмотрим.
С ходжой Мей'муном, замыкавшим шествие, они направились к небольшой деревянной палке.
Тутуш приложил огромные усилия, чтобы воздвигнуть это сооружение, надзирая за его установкой, которую осуществляли плотники из дворца. Ему казалось, он отбрасывает великолепную тень на тщательно отшлифованную глину. Но Омар только повел плечом и вырвал столб, затем бросил с обрыва. Похоже, некая глубинная ярость кипела в этом человеке, вернувшемся с дорог, пролегавших в пустыне.
– Эта штука будет раскачиваться на ветру и коробиться от солнечных лучей! – кричал он. – Разве мы дети, играющие в «притворяшки»? Нам нужно то, чем владеют неверные: мраморный столб на фундаменте, мраморный столб в пять раз выше человеческого роста, соблюдение размеров с точностью до ногтя по всем сторонам и на вершине. И мраморные плиты, дабы соорудить треугольник для его тени. Плиты должны быть ровными, отполированными, на стыках проложеными медью и тщательно выровненными по водяному уровню. Ох… лучше пришлите мне ремесленников, и я сам объясню им все, что от них требуется.
– Сначала, – пробурчал Тутуш, – мне следует согласовать все с Низам ал-Мулком. Как-то странно все это звучит, словно мы задумали возводить монумент в стиле неверных…
– Это единственная возможность измерить с точностью до волоска в вашей бороде ежедневное изменение тени.
– С точностью до волоска! – Тутуш схватился за свой тюрбан и отвел в сторонку сосредоточенно слушавшего их разговор ходжу Мей'муна, чтобы шепотом поинтересоваться, не кажется ли математику, будто Омар одурманен.
– Может, так оно и есть, – заявил пожилой человек. – Об этом я ничего не знаю. Но одно я знаю, – борода его дернулась, и на лице появилось слабое подобие улыбки, – он не глуп во всем, касающемся вычислений. Тот гномон, который он описывает, будет точным. Я даже допускаю, при правильной установке его точность не уступит вон тому большому глобусу Авиценны.
Тутуш доложил о своих сомнениях Низаму, который достаточно холодно слушал его рассказ, поскольку исчезновение Омара помешало его собственным планам, до того момента, как тот упомянул, как ходжа Мей'мун одобрительно отозвался об этом методе измерения времени.
– Календарь, – задумался визирь, – это противоречило бы традиции… да и улемы[20] стали бы возражать. Христиане используют свой календарь без изменений со дней Рима, и китайцы имеют свои циклы, а у нас, персов, была Йаздигирдская эра до начала мусульманских завоеваний. Думаю… думаю, это было бы опасно.
Закрыв глаза, Тутуш вздохнул.
– Сначала Омар говорит мне, будто время едино, а теперь главный визирь заявляет, что в мире есть четыре разных времени. Увы, где уж мне понять и разобраться в этом!
– Четыре календаря, – поправил его Низам. – А Малик-шах по-прежнему спрашивает об Омаре.
– У меня Омар теперь просит водные часы для измерения одной-единственной минуты за целый день. И какая ему польза от этой затеи – следить за ней день-деньской напролет и когда спишь и когда бодрствуешь.
– При помощи этих часов он сумеет выбрать тот день весной и осенью, когда день и ночь равны до минуты. При помощи большого гномона ему удастся определить момент, когда тень от него в полдень достигает самой большой длины в зимнее время и становится самой короткой в летнее время. А наблюдая за движением звезд, он сможет сверить свои вычисления. Да, я понял, чем он собирается заниматься.
– Инш-алла, – проворчал Тутуш, – на все воля Аллаха.
– Если на то будет воля Аллаха, мы сможем подарить Малик-шаху в его царствование новый календарь.
Низам неожиданно осознал, какими достоинствами обладал этот план. Султану придется по душе идея получить новый календарь, изобретенный исключительно для него. Будучи вдвойне довольным Омаром, султан захочет назначить Палаточника царским астрономом, а он, Низам, задумал это с самого начала.
– Я позабочусь о том, чтобы Омар получил свои новые водяные часы, – решил Низам. – Но скажи, зачем он отправился странствовать столь необычным способом?
Тутуш моргнул и улыбнулся:
– Только Аллах ведает, слуги в полном неведении.
– Твоей обязанностью станет не допустить новых подобных его отлучек. Он нужен мне.
Покинув покои Низама, Тутуш поспешил к себе, в свой укромный уголок. Иногда он уединялся в этом глухом убежище на старом торговом складе, с выходом к базару и во двор мечети. Там он имел свое потаенное место, поскольку не стремился, чтобы кто-нибудь еще знал об его существовании. Это его прибежище охранял немой египтянин, который числился хозяином комнат. Там, порывшись в сундуке с тремя замками, Тутуш извлек оттуда небольшой тонкий серебряный браслет, украшенный бирюзой цвета чистого неба.
Его принес в башню горбун, когда-то любимый шут прежнего султана. Этот горбун объяснил, что это знак от женщины по имени Ясми, которая просила передать, что она очень тоскует и что ее увозят далеко-далеко по дороге на запад, в Алеппо.
– Только в этом одном Омар неподатлив, – размышлял Тутуш, – и клянусь душой, не надо мне, чтобы он опять рванулся в западный мир, в Алеппо. Под угрозой гнева Низама, нависшего над моей головой, этого не будет.
И он решил избавиться от этой серебряной вещицы, послужившей посланием. Заткнув браслет в пояс, он запер сундук и вышел на узкую улочку. Когда он приблизился к стайке девочек-подростков, играющих у фонтана, он достал серебряный браслет и уронил его. Он не повернул головы на звук, когда браслет ударился о плоские камни. За спиной у него стало тихо, а затем раздались тихие восклицания и легкий топот босых ног. Тутуш обернулся и посмотрел назад.
У фонтана никого не осталось, а серебряный браслет исчез.
– Прячь камень среди камней, – процитировал он улыбаясь, – а песчинку в пустыне.
Низам ал-Мулк был доволен тем, как шли дела в обсерватории. Еще до окончания жаркого сезона в рабочей комнате уже стояли водяные часы.
Они представляли собой два больших колеса с определенным периодом вращения. Небольшое колесо поворачивалось шестьдесят раз за час, а большое колесо поворачивалось один раз в час. Серебряная стрелка наподобие наконечника у копья проходила вдоль размеченной шкалы от края до края ровно один раз от полудня до полудня и затем проделывала свой обратный путь уже в течение следующих суток.
