Мари вышла из комнаты, ничего не ответив.
Через несколько дней она уехала в Милан, где ждал ее будущий муж. Король со слезами на глазах проводил девушку до кареты и простился с ней самым трогательным образом.
Больше они никогда не виделись.
Через две недели племянница Мазарини стала супругой коннетабля Колонна, который с изумлением убедился в ее девственности и поделился радостью со всеми, кто желал его слушать. «Этот муж, — говорит Гортензия Манчини, — и помыслить не мог, что любовь королей бывает целомудренной. Удостоверившись в обратном, он пришел в такой восторг, что счел былую привязанность за безделицу. Как и все итальянцы, он полагал, что женщины во Франции отличаются распущенным поведением, но теперь отказался от этого предубеждения, дав своей жене полную свободу, поскольку она доказала, что умеет ею пользоваться».
Чтобы быстрее забыть о Марии Манчини, Людовик XIV направился вместе с двором в Фонтенбло, где были организованы грандиозные празднества. Естественно, на всех балах появлялась изящная, пылкая, ослепительная Мадам.
Король, который в былые времена находил ее тощей и именовал «кладбищенским скелетом», был очарован и восхищен.
Однажды вечером, во время увеселений на природе, он увлек ее в лес. Вернулись они только в три часа ночи — крайне утомленные, но счастливые…
Генриетта нашла утешение, которое искала.
* * *
Празднества в Фонтенбло превратились тогда в ежедневное возвеличение Генриетты Английской со стороны Людовика XIV и двора.
«Она царила на всех балах и повелевала всеми развлечениями, — говорит мадам де Лафайет, — все делалось по ее прихоти, и, казалось, королю доставляло удовольствие только то, что радовало ее. Стояла середина лета. Мадам каждый день отправлялась купаться; она выезжала в карете из-за жары, а возвращалась верхом, в сопровождении роскошно одетых дам с тысячами перьев на голове, окруженная всей придворной молодежью, предводителем которой был король. После ужина садились в легкие коляски и под звуки скрипок совершали ночные прогулки вокруг канала» [43].
Но когда двадцатилетний юноша — будь то король или знатный дворянин — гуляет со своей милой при свете луны, у него очень быстро начинается, если можно так выразиться, любовный зуд. Поэтому молодые люди время от времени выходили из колясок и устремлялись в кусты, причем каждый вел под руку «источник грядущего удовольствия».
Сигнал подавал Людовик XIV, который скрывался в зарослях вместе с Генриеттой: их примеру следовали все остальные, и вскоре рощи Фонтенбло наполнялись нежными вздохами влюбленных пар [44].
Эти шалости на природе продолжались допоздна; когда же король чувствовал желание отдохнуть, молодежь вновь занимала места в колясках, и все возвращались в замок, обмениваясь сальными шуточками. Впрочем, этот двор, имеющий репутацию самого изысканного и изящного в мире, в основном пробавлялся непристойностями. Вопреки распространенному мнению, дамы и господа — и монарх в их числе — изъяснялись с грубостью, превосходящей всякое воображение. На одном из приемов мадам де Шуази, обернувшись к г-ну де Кандалю, никуда не выходившему в течение нескольких часов, бросила непринужденно:
— Да прогуляйтесь же наконец в прихожую. Вы наверняка хотите ссать!
В прозвищах, которыми награждали друг друга в Лувре, так же не было ничего аристократического: королеву-мать именовали старухой, мадемуазель де Тонне-Шарант (будущую мадам де Монтеспан) — толстой торговкой требухой, мадам де Бове — кривой Като, мадемуазель де Монтале — потаскухой и т. д.
Кроме того, двор обожал фарсы самого дурного тона. Чтобы получить представление об их характере, достаточно будет одного примера. В роли шутника выступил г-н д'Эстублон — всеми уважаемый за благородство манер и по заслугам носивший звание честного человека. «Однажды, — рассказывает Сен-Симон, — он проходил мимо комнаты мадам де Брежи. Дверь, выходившая на галерею Сен-Жермен, оказалась приоткрытой, и он увидел, что мадам де Брежи лежит на постели с голым задом, а возле постели положена спринцовка; он проскальзывает в комнату, осторожно засовывает спринцовку в нужное место, опорожняет ее, кладет обратно и уходит. Горничная, отлучившаяся на несколько минут, вернулась и предложила своей хозяйке занять нужное положение. Та смотрит на нее с изумлением и говорит, что ей пора перестать спать на ходу. Обе начинают вопить друг на друга. Наконец, горничная, заметив, что спринцовка пуста, клянется, что не прикасалась к ней, и мадам де Брежи не знает, что и думать — разве только сам дьявол зашел сделать ей промывание… Когда же она появилась у королевы, король и Месье стали шутить над ее клизмой, так что она — с вполне понятной яростью — последней при дворе узнала, какую шутку сыграл с ней Эстублон».
* * *
Равным образом, обстановка за столом Людовика XIV никак не характеризовалась тем сдержанным величием, которое пытаются изобразить официальные историографы. За едой Мария рассказывала о своих месячных неприятностях, а также во всех подробностях вспоминала, сопровождая свои слова непристойными жестами, последнюю ночь любви с королем. А для самого Людовика XIV не было большей радости, чем дразнить Старшую мадемуазель и мадам де Тианж. «Он забавлялся тем, что рассказывает один из мемуаристов, — что подсовывал волосы им в тарелку и совершал другие пакости того же свойства; их тошнило и даже рвало, он же хохотал от всей души. Мадам де Тианж уходила из-за стола, поносила его на чем свет стоит, а порой делала вид, что собирается швырнуть эти гадости ему в физиономию».
Другое свидетельство исходит от герцога де Люина. Когда Людовик XIV ужинал с принцессами и дамами в Марли, случалось, что забавы ради он кидался хлебными шариками и позволял, чтобы ему отвечали тем же. Г-н де Лассуа, будучи очень молодым человеком, никогда не бывал прежде на подобных ужинах: он признался мне, что был поражен, увидев, как в короля кидают не только хлебными шариками, но даже яблоками и апельсинами. Утверждают, что мадемуазель де Вантуа, которой король нечаянно сделал больно, швырнула в него тарелку с салатом».
После этих шумных пиршеств господа выходили в коридор, где и орошали стены, тогда как дамы обычно присаживались под лестницей и, быстро подобрав юбки, делали свои дела…
Ни малейшего смущения никто не испытывал; единственным неудобством были дурные запахи, раздражавшие придворных. О восхитительных ароматах, царивших при дворе Людовика XIV, можно судить по фразе из мемуаров принцессы Пфальцской: «Пале-Рояль весь провонял мочой».
* * *
Из сказанного становится ясно, какие шутки могли иметь успех в Фонтенбло, когда монарх, дамы и молодые сеньоры сходились вновь после «доходившего до головокружения прославления греха». Чувства их были настолько умиротворенными, что даже самые смелые шутки казались безобидными, ибо не могли уже разжечь огонь страсти и пробудить утоленное желание.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
