Отъезд в Черпан ввиду сильной жары был назначен в пять часов пополудни. Перед отъездом Ольга Александровна зашла ко мне, так как я лежал в сильной лихорадке, посидела со мной, напилась чаю и поехала.
Часа через два после ее отъезда в комнату вбежал мой денщик и от волнения с трудом выговорил:
– Прибежал раненый Иванов, он говорит, что капитан Узатис с черногорцами убили генеральшу и ее девушку.
Известие было так невероятно, что я не поверил ему, приказал помочь мне подняться с постели и сойти вниз к Иванову.
Иванов действительно лежал тяжелораненый в руку и со слезами рассказал:
– Едва мы отъехали от города версты четыре на высоте лагеря, как увидели, что у края шоссе стоит Узатис с тремя черногорцами. Генеральше приказали остановиться. Только экипаж встал, они все вдруг бросились: один черногорец на меня, ударил ножом в руку и сбросил с козел, другой убил извозчика, а сам Узатис одним ударом ножа зарезал генеральшу, другим – девушку. Воспользовавшись минутой, когда они стали разбивать чемоданчик, я бросился бежать.
Не успел Иванов окончить свой рассказ, как послышался топот лошадей на быстром аллюре и затем в дом вошел поручик Вишневский, который доложил:
– С час тому назад в лагерь прибежали люди, которые передали, что на шоссе стоит экипаж, убиты две женщины и извозчик и тут же лежит взломанный чемоданчик.
Мы тотчас поскакали на шоссе и в убитой узнали мать генерала Скобелева. Капитан Ковалевский остался при покойной, а я, вернувшись в лагерь, поручил Вишневскому взять восемь конников, чтобы скакать в Дермен-дере за Узатисом. Вишневский прошел рысью по городу, затем галопом к пере езду через полотно железной дороги. Здесь он узнал от сторожа путей, что примерно с час тому назад через переезд перешли четыре человека, один на коне, трое пешком, и поспешили по направлению к Дермен-дере. Вишневский, ускорив ход, быстро достиг Дермен-дере, сам с пятью конниками свернул на мельницу, а троим приказал занять единственный выход в горы, на пути в Македонию, и никого не пропускать до его приезда к ним.
На мельнице Вишневский застал только что прибежавших черногорцев Андрея и Илью и фельдфебеля учебной саперной роты македонца Барчика.
Все трое только начали снимать промокшее от пота платье и обувь и без сопротивления дали себя арестовать, уверяя, что они ни в чем не виноваты.
Конники показали:
– Едва мы успели занять выход, как показался капитан Узатис в черной кожаной куртке. На окрик «Стой, кто идет?», Узатис спросил: «Разве вы меня не знаете? – Знаем, да не велено пропускать, потому что ты убил мать Скобелева». Тогда Узатис достал из-за пояса револьвер и выстрелом в рот убил себя наповал.
Благодаря расторопности наших офицеров убийство, совершенное около шести часов вечера, было сразу раскрыто, к одиннадцати часам главный виновник покончил с собой, а три его соучастника арестованы и переданы болгарским властям.
Это злодеяние произвело на нас удручающее впечатление, одновременно с донесением в Петербург мы отправили сочувственную телеграмму генералу Скобелеву, находившемуся в Баме и занятому приготовлениями к экспедиции в Ахалтеке. В ответ получили лишь лаконичную телеграмму: «Кто убийца, как наказан?»
В заключение скажу несколько слов об одном из соучастников-черногорцев, Андрее. За войну 1876 года с турками он получил от князя Николая один из четырех знаков отличия Военного ордена, как храбрейший из его воинов. В Филиппополь Андрей прибыл за год перед тем и пристроился к Узатису.
Когда его привели на очную ставку с унтер-офицером, Иванов сразу его признал и начал обличать. На это Андрей не проронил ни слова и, лишь когда Иванов закончил, спокойно сказал:
– Если ты говоришь, что меня знаешь, то это много чести для меня, и я тебя благодарю. Но тебя я вижу в первый раз.
На допросе у следователя он также был совершенно равнодушен, все отрицал и вроде бы подшучивал над стараниями его обличителей. И только на третьем допросе, на котором присутствовали Церетелев и я, Андрей вдруг обвернулся к нам с вопросом:
– Позволите ли вам руку целовать?
– Целуй.
Андрей подошел к нам, положил к ногам свою шапочку, поцеловал нам руки и сказал, указывая на следователя:
– Ему я бы никогда ничего не сказал, а вам сознаюсь во всем. Ни один черногорец не убьет женщины. Мать Скобелева и другую женщину убил сам Узатис, я же убил извозчика и ранил Иванова, и если мне дадут офицера, то я проведу его на то место, где закопаны деньги. Пошли мы, черногорцы, на это дело, потому что того потребовал Узатис, но женщин мы никогда не убиваем. Больше мне нечего сказать.
Все трое: Барчик, Андрей и Илья – были приговорены к каторжной тюрьме без срока.
Совесть ли его мучила, или он не смог перенести неволи, но на втором месяце заключения богатырь Андрей скончался от чахотки.
В декабре 1883 года я был вызван в Петербург, где и представил подробный доклад об общем положении военного дела в Восточной Румелии и по каждому из отделов. В том числе подал ходатайства об уступке по казенной цене 5,5 тысяч винтовок для перевооружения милиции и по тысяче патронов на винтовку; о командировании в Филиппополь военного прокурора для устройства военно-судной части и ротмистра для командования учебной конной сотней; об уплате нашим офицерам дополнительного содержания до размеров содержания, получавшегося нашими офицерами в Болгарии из сумм оккупационного фонда, чтобы этим остановить переход наших офицеров в Болгарию.
Все ходатайства были удовлетворены.
Когда доклад был окончен, генерал-адъютант Обручев сказал:
– Теперь пройдите к Семену Никитичу и запишитесь на представление к государю императору.
Тайный советник Семен Никитич Акимов был всеми уважаемый ветеран штаба, дослужившийся из писарей до чина тайного советника и управлявший канцелярий начальника Главного штаба. Когда я вошел к нему, он беседовал с двумя генералами. Поздоровавшись, спросил:
– Чем могу служить?
– Прошу вас записать меня на представление государю императору.
– Никакого права не имете-с, государю императору могут представляться только генералы и штаб-офицеры, а вы капитан.
– Но меня направил к вам генерал Обручев.
– В таком случай не посетуйте, я все же проверю и затем вас извещу, оставьте ваш адрес у дежурного писаря, – и добродушно добавил. – Не беспокойтесь, все будет сделано.
Представление было назначено на воскресенье 5 февраля после обедни, но почему-то не состоялось, и было перенесено на 7-е, на 12 часов дня.
Представляющихся было всего трое, два брата Мансуровых, по случаю назначения в Государственный совет, и я.
Ровно в двенадцать вышел государь император, поздравил Мансуровых с назначением и пригласил их к завтраку, а мне сказал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
