Вот и лежи, думай: как из толпы героев зубастую лепешку сделать? С чего начать? С кого?!
Лежу.
Думаю.
— …Стой! — снаружи. Задушенно так, чтоб лагерь не всполошить. — Стой, кому говорю! Клеад, держи заразу!
И шипящим всхлипом:
— Моя не зараз! Моя не держи!
— Твоя?! Клеад, веревку!
— Моя к хитромудрыя Диссей! В-ва!.. Не бить моя в ухо!..
Привстал я на локте:
— Что у вас там?!
ТРОАДА. Ахейский лагерь, угол площади для народных собраний, Одиссеев шатер (Стихомифия[31])
— Моя бить больно-больно! За что?!
— Клеад, заткни ему рот!
Плавает огонек: ломтик света в малой лампадке. У входа, скрученный дозорными свинопасами в три погибели, стоит на коленях юркий человечек. Волчья шкура вместо плаща, шлем из грубой кожи, с длинными, ниже плеч, наушниками. От человечка кисло воняет конюшней.
— Говорить будешь тихо. Понял? И только когда тебя спрашивают.
— Да-да-да! Моя тихо-тихо! Моя только-только!
— Кто ты? Убийца? Зачем крадешься ночью?!
— Да-да-да! Моя — добрый убийца! Добрый-добрый!
— Тебя подослали убить меня?
— Нет-нет-нет! Моя — убийца не твой!. Чужой!
— Дальше!
— Моя — фракийца-лазутчик! Да-да-да! К хитромудрыя Диссей от лучший друзья хитромудрыя Диссей!
— Дальше!
— Дальше с глаз на глаз… надо-надо с глаз на глаз!
— Клеад?
— Да, мой басилей? Заткнуть поганцу рот?
— Нет. Оставь нас.
— Мой басилей…
— Ты полагаешь, сын Лаэрта нуждается в няньке?
В шатре — двое. Слышно, как недовольный Клеад снаружи распекает стражу: чтоб мышь! — и вообще… Человечек шустро ползет к ложу; замирает на середине пути, вжав затылок в плечи. Сдергивает шлем. Его лицо раскрашено полосами: охра и грязь. Голова брита наголо, лишь густой чуб падает на ухо.
Вонь конюшни становится гуще.
— Говори.
— Хитромудрыя Диссей любить золото?
— У тебя есть золото?
— Быть золото. Мешок. Теперь золото быть у злой-злой гадюка Клеад…
— Эй, Клеад!
Понятливый свинопас мигом возвращается. Матерый пират, в прошлом гроза трех побережий, в руке он держит увесистый мешочек. На виду. Брякает, потряхивая, добычей.
— Вот, мой басилей! Только что сыскали, за шатром. Выронил, должно быть, скотина вонючая…
— Сам скотин! Сам-сам вонючая! Да-да-да!
— Оставь нас, Клеад. А ты продолжай.
— Хитромудрыя Диссей любить жизнь?
— Любить. А еще, больше золота и жизни, хитромудрыя Диссей любить мучить болтливых лазутчиков. Мучить да-да-да?
— Нет-нет-нет! Лазутчик — язык друзья! Нет-нет-нет мучить язык друзья! Лазутчик — жизнь и золото!
— Чего ты хочешь?
— Фракийца-убийца — бояться великий боги, дружить великий Троя! Хитромудрыя Диссей бояться великий боги?
— Бояться. Очень. Дальше!
— Хитромудрыя Диссей дружить великий Троя? Он дружить — золото! Он дружить — жизнь!
— Против кого дружить станем?
— Великий Троя бояться страшный Не-Ел-Сиська! Хитромудрыя Диссей в оба глаз смотреть: где Не-Ел-Сиська? Шептать моя, моя шептать великий Троя!
— Ты шутишь?
— Нет-нет-нет! Друзья говорить: хитромудрыя Диссей сказать да-да-да! Большой голова, все понимать! Жить хотеть очень да-да-да!
Одиссей встает. Человечек утыкается раскрашенным лицом в ковер. Так они и остаются в темном, ночном Номосе: один стоит, головой под рукотворное небо шатра, другой юлит на четвереньках, пряча взгляд.
Червь у ног божества.
Моля о предательстве.
* * *
…Отращивать зубы лепешка должна начинать с себя. Со своего краешка. Выдавливать героя по капле — с себя. Брать Трою — с себя самого.
Скучно. Холодно.
Спокойно.
Что сделал бы на моем месте Геракл, предложи ему грязный фракиец измену? Разгневался бы; придушил мерзавца. Назавтра бы даже не вспомнил. Это по геройски. Значит, гневаться не станем; не станем и душить. Пузырь в кипятке, я медленно плыву вокруг другого пузыря: жалкого, ждущего лишь мига, чтобы лопнуть. Троянцам позарез надо знать заранее: на каком участке боя возникнет неуязвимый малыш Лигерон? Похоже, они это знают и без меня. Потому что: позарез. В прямом смысле. Но лишний наушник не помешает. За это от съеденной лепешки в конце оставят две-три крошки: черстветь до старости.
В награду.
…Начинать воевать по-человечески — с себя. Подло. Грязно. Белые крылья победы с изнанки воняют конюшней. Это хорошо, что лазутчик омерзителен, — так будет легче. Так будет: сразу. И никаких белых крыльев. Согласиться?! Взять золото?! И начать снабжать «великий Троя» ложными сведениями… День, два, может, неделя — и обман раскроется.
Ключ к победе, ключ к предательству, ключ ко всему — малыш Лигерон в поле. Жаль, еще не нашелся замок к этому ключу.
Найдется.
Скука окутывает меня ледяной броней. Лед искрится, топорщится острыми иглами… наконечниками стрел. Я вдруг ощутил с, ясной отчетливостью, что люблю этого жалкого фракийца — который, заплати ему, ни на минуту бы не задумался, всаживая мне нож в спину. Я люблю его за чистую, как слеза, подлость не-героя; я люблю его за смешную уверенность в родственной подлости всех остальных. Он ведь искренне верит, что я — такой же; а я истово хочу стать таким же, потому что иначе мне не вернуться. Вот он, предо мной, на четвереньках, грязным лицом в пол — мой очередной недосягаемый идеал. Дома ждут три жены, самая младшая опять в тягости, живот огурцом, значит, мальчишка, а бабка каркает, что роды будут трудными, и сосед угнал из табуна лучшего жеребца, надо идти резать соседа, только ножей не хватит, их надо купить, ножи и руки, значит, нужно золото: эта война — чистый клад, разбогатею, вернусь, зарежу соседа, угоню весь его табун, младшая жена родит мальчишку — будем пить-гулять, пойдем в набег, ночью, ночью лучше всего…
Фракиец дернулся, замер.
Это я велел ему замереть. Без слов. Господин — рабу? Хозяин — псу? Нет, иначе. Так человек велит не двигаться собственной руке: даже не замечая, что велит. Пузырь коснулся пузыря, и в месте касания двое срослись в одно. Иголочки скуки протянулись, надорвали тонкий слой; стрелы любви впились в цель. Я никогда не чувствовал это так, но скука не позволяла удивляться.
«Слушай, а почему, когда ты рассказываешь — мне хочется верить и соглашаться?!»
…начинать — с себя.
— Кто тебя послал на самом деле?
— Паламеда. Моя честно-честно: Паламеда.
Да. Это честно. Сейчас он не может обманывать меня. Не хочет. Может и хочет совсем другое: верить и соглашаться, отвечать правду, только правду, ничего, кроме правды, — или ничего, кроме лжи, которую я велю назвать правдой. Даже не заметив, что уже велю.
Что со мной? Что с ним?!
Какая разница, если отращивать зубы надо начинать с себя…
— Мой любимый шурин Паламед Навплид служит троянцам?
— Да-да-да! Любимая шурин посылай брехать: хитромудрыя Диссей служить тоже! Жизнь! Золото!
Золото… Нет, не продался бы эвбеец за золото. Своего навалом. А вот жизнь — другое дело. Вполне по-человечески: покупать свою жизнь за жизни других. Если при этом еще и золотишко перепадет — что ж, тем лучше. Паламед-лепешка отрастил себе зубы раньше меня. Он хочет жить; хочет вернуться.
Неужели он хочет вернуться больше меня?!
— Троя большой стенка! Высокий! Стенка боги ставил; человек пальцем нет-нет-нет ломай! Троя враг режь-режь, в море топи-топи. Троя друг золото давай! Домой плыви, золото вези — да-да-да?!
— А почему мой любимый шурин Паламед не пришел ко мне сам? Почему прислал тебя?
Ни один герой никогда не стал бы задавать лазутчику подобные вопросы. Да еще и рассчитывать на правдивый ответ — без пытки. Впрочем, за пытками, если понадобится, дело не станет…
Что со мной? Что?!
И все-таки: неужели Паламед хочет вернуться сильнее, чем я?!
Страшная штука: ревность.
— Х-ха! Паламеда хитрый делишка делать! Сейчас к Агамем-ванака ходи, да-да-да!
— Зачем?
— В волосатый ухо плюй-шепчи: хитромудрыя Диссей — измена! Великий Троя помогай, про Не-Ел-Сиська болтай-болтай! Золото давай — золото бери. Агамем-ванака сюда бегом беги, воины беги, много-много. Моя сюда видеть, золото видеть, хитромудрыя Диссей бей-убивай — да-да-да! Паламеда хитрый, сильно-сильно. Меня потом отпускай, золото давай!..
Я спрашиваю — он отвечает.
Преданно и честно.
Сейчас он просто не способен врать, раскрашенный фракиец, от которого несет конюшней и которому очень нужно золото Паламеда. Что-то творится со мной, что-то болезненное, острое, раздирающее душу, словно десны, в кровавые клочья, — наверное, растут зубы.
