— Хочешь, займемся любовью? — внезапно спросила Зорис.
Не дожидаясь ответа, она добавила:
— Ты все равно предложил бы.
Я пожал плечами:
— Совсем не о том думал.
Но теперь, когда она заговорила об этом, мысль начала казаться неплохой. Я воодушевился. Может, на меня повлиял не прошедший с ночи рабочий запал, энергия все еще требовала выхода. Я снова протянул руку к ее волосам, Зорис опять ее отшвырнула.
— Оставь волосы в покое! — возмутилась она.
— Я всего лишь хотел тебя приласкать, — обиделся я.
Она не ответила, только подтянулась ко мне на животе — мы сидели, скрестив ноги у края пруда — и начала целовать в губы. Мне понравилось.
Мы любили друг друга недолго, почти полностью одетые: Зорис захотела быть сверху. Но лежа, изображая твердую основу для ее движений, я чувствовал себя странно бесплотным. Как будто Зорис, опускаясь на меня снова и снова, на самом деле проваливалась сквозь мое тело. Быть может, оно и к лучшему, такое отрешение, потому что она достигла пика наслаждения дважды, пока я думал о посторонних вещах и парил в облаках, и затем еще раз вместе со мной.
Потом Зорис сразу уснула, а я лежал рядом. Может, задремал на несколько секунд, но сознание продолжало работать. Я рассматривал лицо девушки, маленькие морщинки под глазами, поры на щеках и носу. Этот момент прочно засел в памяти. Свет походил на воду, чистую и тепловатую, освежающую, как холодный душ. Вскоре я встал и вылез через маленькую дверку наружу.
Маска прикрепилась ко рту, и через пару секунд носовые фильтры заняли свое место. Воздух все еще отдавал ночной прохладой, и меня поразило, насколько быстро купол — тот самый, который мы закончили всего несколько часов назад, — начал прогреваться. Кожа приятно озябла. Я побрел к ближайшему нагромождению камней и присел там. Было глупо, конечно, находиться снаружи без надобности и тем самым увеличивать дозу радиации, которую отмечал дозиметр, болтавшийся на комбинезоне. Показания прибора проверяли каждую неделю, и превышение нормы определяло назначение на другую работу. Я бы очень не хотел получить месячный наряд на труд в замкнутом пространстве, мне нравилось быть на улице; но тогда меня заворожило солнце. Оно еще только выбиралось из-за гор.
Гигантская треугольная тень ложилась на поверхность Арадиса, где клубился хлорный туман. Розово-белый покров Истенемских гор утром казался темным. Остальные скалы, на другом берегу моря, на западе, сияли под прямыми лучами, окрашивались в оттенки белого.
Вскоре я поднялся и пошел к общежитию — скорее, чтобы скрыться от радиации, чем с какой-то определенной целью. На площадке около входа люди играли в футбол, и я повернул к гусиной ферме, все еще мечтая об уединении. Именно там Турья начинала работу по утрам.
Она рассыпала зерна для летающих птиц и заменяла воду в их кормушках. Я следил за ее работой, опираясь на недавно посаженное дерево. В теле все еще не чувствовалось усталости, скорее наоборот — ощущалась гиперактивность, возбуждение от окончания проекта до срока и от утреннего секса.
В движениях Турьи было что-то успокаивающее. Спокойствие, грация. От кормушек к воротам, затем к гусиному загону, выпустить птиц на прогулку. Они вышли, шипя и крякая по гусиному обыкновению, Турья — за ними, махая руками и крича, пытаясь заставить их двигаться быстрее.
Этих гусей создали при помощи генной инженерии. Ростом они догоняют человека, а весят и того больше, но мозги их остаются в прежнем количестве, поэтому птиц легко напугать. Стадо принялось за еду, а Турья ходила между ними, подталкивая и осматривая. Вот она заметила загноившуюся рану на ноге псевдогуся, мигом схватила огромную птицу и положила на пол. Я застыл в восхищении. Такая грациозность и такая сила. Она даже не садилась: крылья твари бились по полу, голова моталась в разные стороны, а ноги болтались в воздухе. Турья промыла рану и залепила ее пластырем.
— Ты и раньше работала с гусями? — прокричал я с другого конца двора.
Женщина не испугалась, по чему я заключил, что мой призыв отмечен, но проигнорирован. Она закончила возиться с раненым псевдогусем, посмотрела, как он, прихрамывая, пустился обратно к кормушке, потом подошла ко мне и уселась рядом.
— Это один из самых моих любимых видов работы, — заметила она. — Мне всегда нравились птицы.
— Да, птицы; птицы мне тоже нравятся, но только не гуси, — сказал я.
— Правда? — Она повернулась и сощурила глаза, приготовившись смеяться над шуткой. — Почему?
— Не знаю, может быть, из-за зубов, — ответил я. — У птиц не должно быть зубов, они предназначены для животных, а гусям только придают угрожающий вид.
Она засмеялась:
— Ты, оказывается, ригидист.
Турья имела в виду древнюю секту, которая образовалась еще до начала путешествия, группу людей, которые проповедовали что-то вроде религиозно окрашенного натурализма. Теперь название использовалось только как издевка.
Я засмеялся вместе с ней.
— Ты красивая, — заметил я, чувствуя, как тепло разливается по телу.
— А ты нет, — парировала она. — По крайней мере, не в моем вкусе. Хотя некоторым нравишься.
— Есть и такие?
— Конечно.
— Значит, ты знаешь, кто я?
— Конечно, — повторила она.
— Но не считаешь меня привлекательным?
Турья пожала плечами:
— Мне нравятся крупные мускулистые мужчины.
— Какая жалость, — усмехнулся я, — а я как раз хотел спросить, не хочешь ли ты заняться сексом после работы. Но теперь оказывается, что ты любишь только горы мышц.
Она улыбнулась:
— Может, мы и займемся сексом, но не раньше, чем я закончу с работой.
Вот так вот просто. Я заснул под деревом, а Турья вернулась к работе. Как приятно было просто лежать там: внезапно возвращаться к реальности, видеть ее и снова проваливаться в сон.
БАРЛЕЙ
Одной из причин существования данного документа является мое желание поведать вам об одном герое, Жан-Пьере Дрейфусе. Вы видели его фотографии, и мне незачем начинать с описания внешности, разве что упомяну, что фотографы не смогли уловить и передать его живую мимику, энергию в глазах и чертах губ. Он был отличным офицером, его не забыли до сегодняшнего дня. Жан-Пьер стал символом, воплощением самой сущности Сенара.
Сильный, храбрый, легкий на подъем, всегда вежливый и готовый услужить. Белая кожа и светлые волосы делали его похожим на настоящего туземца, как будто он родился на этой планете. А в парадной форме Жан-Пьер смотрелся просто замечательно! Нет ничего зазорного в признании мужчиной красоты представителя своего пола, если он просто выражает свое восхищение; и я не чувствовал ничего, кроме наслаждения, при виде идеального воина, которого олицетворял Дрейфус.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
