— Лен, я не пойму… Тебе не понравилось сегодня ночью?
— Увы, понравилось. Это было замечательно.
— Тогда почему «увы»? И почему ты дышишь, как загнанная лошадь?
С этими словами он положил руку ей на грудь, и Лена едва не потеряла сознание от возбуждения.
— Максим… пожалуйста, не надо больше.
Он отпустил ее, но тут же схватил за обе руки и пытливо вгляделся в побледневшее лицо.
— Лена, посмотри на меня! Ты сейчас споришь с очевидным. Ты же хочешь меня так же сильно, как и я тебя, почему же ты отказываешься?
— Это неправда…
— Что именно? Что я тебя хочу? Ты получила тому все доказательства сегодня ночью. Ты меня хочешь? Я это чувствую даже сейчас, просто держа тебя за руки.
— Вот и пусти!
— Не пущу! Я хочу знать правду. Между нами произошло слишком много, чтобы я просто повернулся и ушел…
— Но ты уже уходил двадцать лет назад. А тогда произошло куда большее.
— Большее? Ты считаешь, что два бестолковых подростка относились к жизни и любви серьезнее, чем два взрослых человека, несколько раз кончавших вместе вчера ночью?!
— А ты считаешь, что совместный оргазм важнее потери девственности?
— Лена!
— Максим!
— Вчера ночью…
— Вчера ночью все было хорошо. И хватит. Давай расстанемся на этой прекрасной ноте. Так и не узнав друг о друге ничего плохого…
Он неожиданно выпустил ее, и Лена едва не упала. Макс Сухомлинов исчез, перед ней стоял Максим Георгиевич Сухомлинов, взрослый, жесткий и, в общем-то, жестокий мужик. Карие глаза стали черными от злости.
— Ну почему же? Кое-что я о тебе уже узнал.
— Ну давай, давай, назови меня доступной, развратной и циничной бабой, которая…
— Еще чего! Ты обычная трусиха.
— Что?
— Ты трусиха и нытик. Впервые за двадцать лет позволила себе безрассудство — и теперь следующие двадцать лет посвятишь оплакиванию своего легкомыслия. Ханжа, больше всего на свете боящаяся «общественного мнения». Лентяйка, не желающая учиться жить не только для себя. Эгоистка и зануда…
— Заткнись!
— Правда глаза колет! Давай, иди, сочини пару рецептов фуа-гра. Испеки пирог и скорми его собакам. Да тебе даже канарейку слабо завести, потому что ее надо кормить, а ты привыкла ухаживать только за собой, а когда она подохнет — ты даже не всхлипнешь, ведь единственный человек, чьи переживания действительно важны для тебя, — это ты сама.
— Максим…
— Чао, Синельникова. Желаю тебе воистину спокойной ночи. И не трудись запирать калитку — я больше не приду.
С этими словами разъяренный Макс Сухомлинов птицей слетел с крыльца и не оглядываясь зашагал к калитке. Именно поэтому он и не видел, как Лена Синельникова, некрасиво распялившая рот и прижавшая заломленные руки к груди, беззвучно рыдает, глядя ему вслед.
Спустя еще неделю
На Центральную вырулил грязный «лендровер», с визгом тормознул возле «Кулебяки», и из него вылезло небритое чудовище с красными глазами и серой щетиной на скулах. Чудовище глухо рыкнуло на ребятишек, окруживших машину, и нетвердым шагом направилось внутрь супермаркета, прямиком в кафе-бистро.
Всю минувшую неделю Макс Сухомлинов старательно избегал крепкого сна. Весь день он мотался по различным инстанциям, собирая документы на участок Крупченковых, а вечером, наскоро перекусив пивом и чипсами, принимался за работы по дому. Первый этаж выглядел уже конфеткой, лестница на второй лишилась старых перил, а второй, соответственно, этаж ожидал своей очереди.
Спать Макс не мог по очень простой причине. Ему снилась Ленка Синельникова.
В самых разных видах и ракурсах, непременно голая либо в голубой прозрачной ночнушке, но всегда возбужденная, раскрасневшаяся, соблазнительная — и недоступная.
Во сне он пытался прорваться к ней, кидался со всего маху на невидимую преграду, разделяющую их, но все тщетно. Ленка даже не замечала Макса Сухомлинова.
Промучившись первую парочку ночей, он понял, что, только ухайдокавшись до потери пульса, он сможет ненадолго проваливаться в свинцовый сон без сновидений и таким образом не сойдет с ума от недосыпания. Потом было решено перейти на ночное бодрствование и дневной, соответственно, сон, но жара вернулась окончательно, и днем спать было невозможно — слишком душно.
Нет, самые первые два дня он в основном злился! Потом пытался найти логическое объяснение произошедшему — жара, творческий кризис, не вовремя начавшиеся месячные… ничего не помогало. По всему выходило, что Ленка Синельникова просто-напросто испугалась перемен в своей спокойной и размеренной жизни и горько пожалела о своем развратном письме. Письмо Макс хранил на самом дне сумки с вещами, в кожаном ежедневнике, застегнутом на молнию и запертом на миниатюрный замочек.
Больше всего его раздражала несправедливость происходящего. Ведь Ленке не могла не понравиться их первая совместная ночь любви! И он был уже достаточно взрослый мальчик, чтобы разбираться, притворяется его партнерша или искренне получает удовольствие от процесса…
Тогда зачем это все? К чему эта нелепая игра?
Повторим: все эти размышления посещали Макса Сухомлинова только в начале этой бесконечно долгой недели. Сейчас красноглазое небритое чудовище могло только передвигаться из пункта А в пункт Б.
Бистро манило запахом кофе и пирожков, но по пути на глаза Максу попался зеленый крест, и он машинально завернул в стеклянную дверь. Что-то ему надо было в аптеке, только вот что именно? Ах, да, аспирин!
Группу дам возле прилавка с косметикой он проигнорировал, а те немедленно уставились на него во все глаза и понизили тон разговора. На всех без исключения лицах появилось выражение острого любопытства. Макс мрачно сцапал из шкафчика аспирин и поплелся к самой дальней кассе. Кассирша Оля Шапкина посмотрела сквозь него стеклянным взглядом и заметила как бы в пространство и как бы ни к кому не обращаясь:
— Давно у нас не появлялись. Больше НИЧЕГО не нужно?
Макс перегнулся через транспортер и поманил Олю пальцем. Она немедленно подалась вперед и уставилась на него, а Макс страшным шепотом возвестил:
— У меня бессонница, меня тошнит по утрам и тянет на соленые огурцы. Я боюсь, вы в прошлый раз продали мне бракованную партию презервативов. Вдруг я залетел?
Оля отстранилась и высокомерно выпрямилась на своем троне за кассой. Макс подпер щеку ладонью и заканючил:
— Ну посоветуйте мне что-нибудь!
Оля звонко и презрительно выпалила:
— Похмеляться надо, чтоб не тошнило. С вас восемьдесят пять двадцать.
Макс выпал из дверей аптеки, краем глаза отметив, что дамы немедленно помчались к Оле и затараторили с удвоенной скоростью. Он вздохнул и потащился к вожделенному бистро. Здесь, к счастью, было безлюдно, а барменом оказался совсем молодой парнишка в наушниках, из которых лились агрессивные и ритмичные причитания очередного черного брата, приправленные завываниями синтезатора и оглушительной ритм-секцией. Оставалось загадкой, как юный рэпер смог расслышать заказ клиента, но через минуту перед Максом уже исходила ароматным паром кружка двойного черного и пирожки на тарелке вызывали усиленное слюноотделение. Макс некстати вспомнил Ленкины пирожки и расстроился. Придвинул к себе кружку…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
