Читаем без скачивания Гавань разбитых ракушек - Ника Муратова

Отвернулась к окну. Она и ведет себя как разумный человек. Не скандалит, не выясняет ничего. Просто хочет домой.

— Денис, ты ведь мне обет верности не давал, ну чего ты так оправдываешься?

— Понимаешь ли, мне не в чем оправдываться. Так что ты это зря.

— Тогда о чем вообще разговор? Забыли, проехали.

— Я не слепой.

— Я тоже. Отвези меня домой.

— Терпеть не могу, когда мною манипулируют. Тем более когда манипулируют моими близкими.

Он вытащил телефон из тесного кармана джинсов и набрал номер Дины. Тот случайный пьяный секс не мог привести к беременности. Он четко помнил, что использовал презерватив, и помнил, что тот не рвался. И было это много раньше, чем два месяца назад. Дина блефует. Пусть делает экспертизу, пусть делает что хочет. Иначе он никогда не отмоется от ее грязи. Потом она еще будет умолять забыть об этой экспертизе, неужели не понимает, на чьих нервах играет?

Глава 9

Бабушка сразу заметила, что Оля сама не своя. Жанна Тимофеевна прожила на свете больше восьмидесяти лет и вырастила троих детей, так что печали молодых людей угадывала в один момент. Из всех детей только Гоша жил рядом с ней, дочь уехала в Канаду около десяти лет назад и писала очень редко, а младший сын жил в Новосибирске и приезжал к ней далеко не каждый год. Семья Гоши стала ей самой близкой, а Оля была любимой внучкой. Чаще радовала, реже — огорчала. С мамой ее у Жанны Тимофеевны сложились отношения хорошие, хотя и прохладноватые. Но ведь лучше прохладные, чем ругань по поводу и без. Что-то случилось у них в семье недавно, что-то неладное, неприятное. Гоша толком сказать не мог, только твердил, что девочки его повздорили и Оля ушла от них. Ну что же, говорил, пора ей уже самостоятельно жить, взрослая. Но глаза при этом грустные, темные, видно сразу, что не от добра самостоятельность Оленьке потребовалась. А недавно Оля квартиру сняла рядом с ней, заходить стала чаще. Жанна Тимофеевна к себе звала жить, но Оля воспротивилась, ни в какую не соглашалась. Гоша опять сказал — самостоятельность, взрослая стала. А глаза все такие же темные при этом.

А вот сегодня Оля совершенно расстроенная пришла. Чмокнула старушку, села за стол, а потом на руки голову опустила и заплакала. Бабушка стала гладить ее по голове, от ее ладони шло тепло.

— Ну что ты, что ты, Оленька. Будет, будет тебе. Все хорошо, ну, не плачь, родная.

Оля всхлипнула, потом резко вскинула голову.

— Ба, а ты ревнивая?

— Я-то? Ревнивая, наверное.

Жанна Тимофеевна улыбнулась. Вот оно в чем дело. Молодость, молодость! Одни и те же ошибки у всех.

— Деда твоего покойного не раз ревновала. Ругались, бывало, не на шутку. А сейчас самой смешно.

— А почему смешно?

— А разве не глупость это? Если любит, то любит, нет — так нет. Что толку от ревности? Только голову больной делает да сердце разъедает.

— Как это, любит — так любит? А если сегодня тебя любит, а завтра — другую?

— И что ты сделаешь? Цепями привяжешь? Счастье, Оленька, не привяжешь. И любовь тоже.

— А я хочу. Хочу привязать так крепко, чтобы никуда не убежал.

— Тут-то и начнутся твои несчастья. Потому что никто в неволе жить не захочет.

— Да любой брак — неволя. Разве не так?

— Нет, не так. Брак — это компромисс ради любви, родная, а не неволя. Если в неволю превращается, грош цена этому браку.

— А как ты думаешь, папа счастлив?

— Гоша? Трудно сказать. Разве ты не лучше знаешь?

— Да не знаю я ничего, ба.

Ольга вздохнула.

— Как-то неправильно у меня все в жизни, ба. Все не так.

— А как — так? Разве есть рецепт для всех одинаковый?

— А хорошо бы иметь. Чтобы знать, как все наладить.

— Зачем тебе рецепт чужой? Слушай себя, сердце свое, Оленька, слушай. И все само наладится.

— Что-то пока мое сердце ничего путного мне не подсказало. Уж сколько дров наломала. Все думаю, имею право, а лотом начинаю сомневаться. Вот ты, наверное, никогда не ошибалась, да, ба? Потому что я помню, дедушка на тебя как на богиню смотрел. Обожал до последнего дня. Как ты так жила? У меня же в жизни все кувырком. Сплошные неприятности.

— Ну что за глупости ты говоришь, Оленька. Все образуется. Не бывает, чтобы все время плохо.

— У других не бывает. А у меня — запросто. Как пошло-поехало, так не остановишь.

— А ты еще мои слова вспомнишь, Оленька, еще вспомнишь. И самой смешно будет, что так расстраивалась.

Жанна Тимофеевна вздохнула и заправила светлый локон Олиных волос ей за ухо. Смешная какая Оля. Ничего, споткнется несколько раз, потом ходить научится. Глядишь, помудреет и с матерью помирится. А то Гоша извелся совсем. Еще спрашивает — счастлив ли. Кончено, несчастлив. Дочь с матерью разругались, все в грусти великой находятся, откуда тут быть счастливым? Раньше был счастливым. И хотя удивлялась Жанна Тимофеевна порой, как такая женщина, как Марина, его делает счастливым, но все же факт оставался фактом, и материнское сердце не обманешь — счастье его в браке было не показным, а настоящим. Пока Оля чего-то не напортачила. Но что она, такая светлая девочка, могла сделать? Тем более сама страдает вон как. Жалко, мочи нет.

— Пойду я спать, ба. У тебя сегодня останусь, ладно?

— Каждый день тебе это предлагаю, ты же противишься.

Оля чмокнула ее в лоб и пошла стелить постель. Телефон отключила. Разговаривать ни с кем не хотелось. С Денисом разговаривать было особенно страшно. Завтра должен быть готов результат экспертизы, и она жутко нервничала. Эти три дня, которые они ждали результата, она не могла с ним толком общаться, вся издергалась, а сегодня вообще нервы сдали. Он при этом не понимал ее нервозности, являл собой образец спокойствия и был уверен, что никаких неожиданностей не будет. Дине сделали пункцию и аспирировали ткани с клетками младенца, которому было всего недель семь-восемь. Делалось это на глазах Дениса и Ольги. Он настоял, чтобы она пришла на процедуру. Сама все увидишь, сказал он. Чтобы не было потом вопросов. Никогда.

Денису сделали соскоб с внутренней стороны щеки и сказали ждать четыре дня для получения отчета. С каждым днем Ольга становилась все мрачнее, словно ожидала смертного приговора. Динара несколько раз звонила ему на мобильный при Ольге и играла на нервах. Он же с завидным упорством сохранял спокойствие и говорил, что и сам ждет поскорее результатов, потому что потом Динаре придется отвечать уже по статье закона, раз нормальных просьб она не понимает.

Он был спокоен, и это укрепляло ее веру в то, что бояться нечего. Но и Динара вела себя чрезвычайно уверенно. Даже на процедуре забора тканей ребенка она улыбалась и постоянно говорила о том, что наконец-то папочка увидел своего малыша на мониторе. Младенец, уже человечек, метнулся к стенке матки при проколе. Динара спокойно наблюдала, как делают забор материала, а Ольге стало страшно за маленького человечка, испугавшегося, что от него хотят избавиться. Может, просто показалось.

Если Дина и блефовала, то блефовала блестяще. И Ольгу это выбивало из колеи. И вопрос «А вдруг?» звенел назойливым колокольчиком в голове ночью и днем. А вдруг… И что тогда? Даже если… Но тогда это случилось всего два месяца назад. Они уже встречались. Ну и что? Сама говорила, что это все так, легко и весело, и никто никому не обязан. Только зачем он тогда ей врет? Сказал бы, всем было бы легче. И самое худшее «а вдруг» — если вдруг ребенок его. И что тогда? Сколько мужчин наживают детей на стороне, а живут с другими женщинами. Потому что любовь, секс и дети не всегда в одном флаконе существуют, к сожалению. И все же — а вдруг… Что тогда? Тогда она не сможет. Не сможет даже рядом с ним стоять. И не только из-за вранья. А потому что тогда он скажет: я все равно с тобой. Это она знала наперед. Он так и скажет. И бросится просить прощения и убеждать, что она ему нужна. Убеждать он умеет, и Ольга ему поверит. В очередной раз. И тогда родится еще один брошенный ребенок. Еще один. Брошенный. Она уже стала однажды причиной чьей-то беды. Ради существования ее семьи, брака ее родителей, ее благополучия когда-то уже бросили ребенка. И теперь повторится то же самое. Воскресный папа, алименты, это все целлулоид. Это ненастоящее. А вдруг… Тогда конец всему. А ведь она любит его. Ну и что? И что от того, что он звонит постоянно и смеется над ее нервозностью? Ему смешно. А она довела себя до того, что разрыдалась прямо перед бабушкой. Да, она ревнует. До смерти ревнует. И до смерти боится, что завтра, возможно, будет ее последняя с ним встреча.

Она отпросилась с работы на полдня.

— Ты что, замуж выходишь? — пошутил Димыч.

— Нет. Что за шуточки! — огрызнулась Панова.

— Ты так психуешь, вот я и подумал…

— Ну и держи свои мысли при себе.

Обиделся.

— Прости, Димыч. И правда психую. Я побежала. Может, потом расскажу, если обойдется.