на всех.
За минувшие три дня Алевтине строго-настрого было заказано — для ее же блага! — множество самых разных вещей. Например, к курятнику подходить. К козе, опять же. И к печи, из которой буквально сами собой кидались на царевну горящие угольки, а то и котлы с кипящим варевом. И посуду мыть (мисок в избе все же оказалось маловато для такого случая). И стирать (хотя порвала она от злости на прямо-таки заколдованные неоттирающиеся пятна всего-то одну рубаху, да и то собственную. Зато уж воду мыльную разлила по всему полу, и сама же на ней и оскользнулась). И даже пол подметать. Последнее — исключительно на всякий случай и совершенно несправедливо. Кто же знал, что этот веник был не для пола и даже не для бани, а для волшбы лечебно-чудодейственной, а Ратмир (уверявший, что и вовсе это был не веник даже) его на просушку вешал!
Алька искренне старалась и ее ужасно расстраивало, что ничего не выходит. А пуще того — что дальше пробовать ей не дают. Ведь не могло же у нее все сразу получиться!
— Ты пойми, царевна, — вздыхал Савелий. — Мы ведь за твою безопасность отвечаем. А тебе, выходит, небезопасно…
— Что? — обижалась Алька. — Веники брать? Что они, на месте меня испепелят да под коврик заметут?
— Веники — вряд ли, — влез Светик, — а Ратмир — может! Если ты его травки еще разок угробишь…
Колдун, поджав губы, каждый вечер залечивал царевне свежие синяки, ожоги и ссадины — над мелкими царапинками просто проводил рукой, и они исчезали без следа, для иных делал примочки, к синякам же давал прикладывать мазь. Примочки и мази немилосердно щипались, а то и пекли, но Алька стискивала зубы и терпела.
А еще как-то вечером, укладываясь спать, она слышала, как Савелий с Ратмиром шепотом обсуждали, что могло бы сравниться с разрушительной силой одной царевны — десяток Горынычей али ураган? И не следует ли сокрушительность ураганов измерять в царевнах? Богатыри при этом тихонько смеялись. Надо же, колдун, оказывается, и шутить, и смеяться умеет! Уж лучше бы не умел. Алька в своем углу, слушая, только молча глотала бессильные злые слезы.
Готовить самостоятельно она, конечно, и не пробовала. Точнее, ей не позволяли. Ратмир чуть высокомерно объявил, что “он, конечно, специализировался некогда на ядах и противоядиях, однако в данном случае его искусство может оказаться бессильно”. Алька на это только фыркнула. Ее собственному мнению о колдуне, между прочим, тоже ниже падать было некуда! Еще и отравитель он, оказывается, вон как!
А вот помогать в готовке под своим присмотром Савелий ей все же разрешил. Например, лук вот порезать.
— А оно и полезно поплакать иногда, — со знанием дела говорил он. — Особливо девице-то.
Девица невоспитанно шмыгнула носом — потому что платка под рукой не было, а вытирать нос рукавом было бы еще хуже.
— А ты молодец, царевна, — неожиданно похвалил ее богатырь.
Алька изумленно вскинула голову. Похвалы она не ожидала. Собственно, за все время, что жила на лесной заставе, она еще не видела ни одного вполне одобрительного взгляда. Конечно, никто ее не посмел бы отчитывать ни за битые миски, ни за разлитую кашу. Зато она вдруг обнаружила, что взгляды порой случаются выразительнее всяких слов. Ратмир так вовсе, кажется, мог бы одним взглядом убить ее без всякой магии, причем по меньшей мере пятнадцатью разными способами — например, разрезав на кусочки и испепелив. Это тебе не дома, где пришла с прогулки в саду в порванном грязном платье, а няньки хором восхищенно ахают, какой у царевны “живой непоседливый нрав”.
Алевтина недоуменно посмотрела на лук под своим ножом. Упрямая луковица разползалась на слои и скользила, а потому куски у царевны получались крупные, неровные, будто топором рубленые. А еще она стыдливо поджимала мизинец, чтобы не показать, что снова порезалась.
— Молодец? — осторожно переспросила она.
— Еще какая, — серьезно ответил Савелий. — Потому что от решения, верно принятого, не отступаешь. Не выходит, из рук валится, больно, обидно — а не сдаешься. Упрямство да упорство — оно тоже разное бывает. Случается дурное, когда от юности, когда от дурости. А бывает полезное, нужное. Чтобы на полпути дела не бросать. Вижу ведь, как трудно тебе. И не жалуешься. Молодец. Настоящий богатырь!
И прозвучало это так неожиданно, что царевна покраснела до корней волос. И отчего-то эта похвала оказалась много важнее и приятнее всех ничего не значащих лестных слов от нянек.
Алька снова шмыгнула носом и поморгала, отложив нож. Вкривь, вкось и как придется, а лук все же был готов (а местами и полит царственной кровью!).
— Савелий, а как богатырями становятся?
— По-разному, — пожал тот плечами, ссыпая мясо в котел и присыпая солью. — Кто-то с детства об этом мечтает, а кто-то и вовсе почти по случайности… Чтоб на обучение в отряд попасть, каждый должен прежде испытание пройти и доказать, что достоин. После обучение. На учебу одному полугода хватит, другому несколько лет понадобится. А уж коли с честью учебу пройдет да в бою доблесть и умение докажет, тогда и к присяге приходит и возвращается в отряд уже богатырем.
— Надо же, — удивленно протянула Алька. — Как в академии, почитай… А какое испытание?
— Для каждого свое, — Савелий накрыл котел крышкой и поднял его, чтобы отнести к печи. Повозился, громыхая заслонкой. Царевна же терпеливо ждала, сложив руки на столе, пока он не вернулся. — У каждого ведь свои стороны сильные и слабые. И то и другое равно важно. И как свою силу используешь, и как сумеешь слабость противника найти, а свою не показать…
Савелий отошел в закут за печью и вышел оттуда с большой глубокой миской, которую поставил на стол, а затем прошел в сени. Оттуда был ход в подпол, где хранились съестные припасы. Опару на тесто ставить будет, догадалась царевна и подперла щеку рукой. Ходить за Савелием следом, пытаясь помочь и подхватить, не стоит, это она уж выучила. Один он и управится быстрее, и не обольется ничем.
А когда он, нагруженный какими-то сосудами и с зажатым под мышкой кулем вернулся, задумчиво вздохнула.
— А я вот тут догадалась, — протянула вдруг она. — Просто домашнее хозяйство
