Дорога протяженностью 7000 километров – крупнейший инфраструктурный проект за 300 лет династии Романовых – была закончена в августе 1903 года. Однако снова не полностью. Через озеро Байкал вагоны переправлялись на судах-паромах. Тем не менее после Сарова царю показалось, что момент настал. 14 июля было учреждено наместничество Дальнего Востока, а 29 августа отправлен в отставку Витте – главный противник войны с Японией. Жребий был брошен.
Глава 4
Второе «пришествие»
«Очередной тяжкий и больной удар»
Вообще если рассматривать положение в стране в конце 1903 – начале 1904 года, то любая война могла стать настоящим подарком для оппозиционеров и революционеров и вообще всех недовольных режимом. Даже оптимистические расчеты показывали, что Россия к войне на столь удаленном театре военных действий не готова. Вооруженные силы на Дальнем Востоке насчитывали не более 100 тысяч солдат и офицеров. Японский флот превосходил российский как по количеству, так и по качеству. Кроме того, Япония располагала в регионе многочисленными базами, в то время как российские корабли базировались в основном в двух (Порт-Артур и Владивосток) удаленных друг от друга и не очень удобных портах. Отправка больших пополнений также не представлялась возможной из-за трудностей со снабжением, а также акклиматизацией. Как показал опыт войны, солдатам требовалось не меньше двух-трех месяцев, только чтобы привыкнуть к суровому и зимой и летом климату и природным условиям Маньчжурии. Совершенно не учитывались такие факторы, как реакция местного маньчжурского и корейского населения и возможное (даже вероятное) вмешательство в конфликт других стран. Пусть и не прямое, опосредованное, но вполне предсказуемое.
Причем не только и не столько поражение в войне представляло главную угрозу режиму, сколько ее возможное затягивание. Консерваторы надеялись: первая за четверть века крупная война сплотит нацию, прекратит раздоры, а военное положение облегчит борьбу с революционерами и бунтовщиками. Ну а победа укрепит авторитет царя и даст свежий карт-бланш правительству. Однако патриотизм, основанный на простых аффектах (именно такой обычно и возникает в начале войн), явление кратковременное и требует постоянной подпитки в виде громких побед и новых аффектов. Большие массы народа действительно могут увлечься и даже впасть в истерику по поводу «гнусного нападения» и «оказания достойного отпора». Но когда аффект проходит, а война превращается в повседневную рутину, люди постепенно возвращаются к привычной жизни, вспоминают о неразрешенных проблемах, которые из-за войны еще и усугубляются. И в итоге аффект может легко поменяться с плюса на минус, превратившись в ненависть к господам, войну начавшим. И не дай бог, проигравшим.
Всё и доказали убедительно последующие события. После первых сообщений о коварном японском нападении, большей частью народа, понятия не имевшей, где именно находится Маньчжурия и что там происходило последние 10 лет, овладел единый порыв. На нас японцы напали! Да как они посмели вообще?! Конечно же дадим им всемирный отпор! В Санкт-Петербурге и других городах прошли огромные патриотические манифестации. Причем шли и пели «Боже, царя храни» даже студенты мятежного университета. Шли рабочие и интеллигенты. Земцы и местные думцы, также нередко стоявшие в оппозиции к царю, тут же завалили его верноподданническими телеграммами. «Война, вызвавшая подъем духа во всех слоях русского народа, раскрывшая всю глубину их преданности государственному благу, должна – мы этому глубоко верим – рассеять множество предубеждений, мешавших широкому размаху творческой мысли, – писал «Вестник Европы». – Общество, добровольно разделяющее правительственную заботу, будет признано созревшим и умственно и нравственно. С такой надеждой легче переносить потери и жертвы, неразрывно связанные с войной».
Правда, патриотизм разделяли все же не все. Так, курсистки Высших женских курсов в Петербурге на сходке единогласно заявили против молебна о даровании победы, который хотел отслужить в здании курсов совет профессоров, а в Баку армянские революционеры бросили бомбу в попов, служивших молебен о победе, убив двух человек и нескольких ранив. «Гонят народ как на бойню, и никакого протеста, – писал террорист Каляев своему товарищу Сазонову. – Всех обуял патриотизм. Повальная эпидемия глупости. На героев зевают, разинувши рот».
Однако всеобщий патриотизм спал довольно быстро из-за череды поражений. В газетах вместо сообщений о громких победах то и дело появлялись сводки о гибели русских кораблей. Наиболее тяжкое впечатление произвел подрыв на мине броненосца «Петропавловск» 13 апреля. Вместе с кораблем погиб командующий Тихоокеанским флотом адмирал Макаров. А в конце апреля уже сухопутная армия потерпела поражение на реке Ялу. Крепость в Порт-Артуре была отрезана от Маньчжурской армии.
Всё это вызвало глубокое недоумение у обывателей. Как же эти «макаки» нас побеждают? Где наша сила? О чем вообще царь думает?!
Лето 1904 года ознаменовалось новыми терактами (17 июня убит финляндский генерал-губернатор И.И. Бобриков, а 29 июля министр внутренних дел В.К. Плеве) и новыми поражениями русской армии. 9 августа японцы начали осаду Порт-Артура, а на следующий день в Желтом море была практически разгромлена Первая тихоокеанская эскадра. Но особенно тяжелое впечатление произвело поражение в «генеральном сражении» под Ляояном. До этого момента многие еще верили, что «макаки» пока побеждают, так как наши «не бросили еще в бой главных сил». Теперь же 170-тысячная армия генерала Куропаткина в ожесточенных боях потеряла 10 % своих солдат и вынуждена была отступить. После этого даже оптимистам стало ясно, что положение катастрофическое. А наиболее дальновидные, в том числе занимавший почетный пост председателя Комитета министров Сергей Витте, уже понимали, что война, по сути, проиграна.
Дальнейшие события только подтвердили эти опасения. 5–17 октября российские войска, несмотря на большой численный перевес, потерпели еще одно крупное поражение на реке Шахэ. На сей раз на далекой, чужой и необжитой земле осталось лежать 20 тысяч мертвых солдат. «Очередной тяжкий и больной удар, – писал «Нижегородский листок». – Противник, которого у нас называли заведомо более слабым и даже недостойным силы русского оружия, способен, как оказалось, не только злобно огрызаться, но и смертельно кусать. И если наши неудачи на море еще можно было объяснить неудачным стечением роковых обстоятельств, то крупные поражения на суше (уже далеко не первые) невольно наводят на более серьезные размышления. Готовились ли мы должно к этой войне? Почему не учли или не знали, не ведали, что этот азиатский соперник так силен и коварен?»
«Война разбудила деревню»
Царские чиновники, в том числе сбежавшие потом в эмиграцию, нередко утверждали, что тяготы и экономические трудности, вызванные войной с Японией, якобы были «преувеличены» и чуть ли не были «выдуманы революционерами». «Россия при этом почти не ощущала экономических и финансовых затруднений в связи с войной, – писал С.С. Ольденбург. – Урожай 1904 г. был обильным, промышленность снова увеличила свое производство. Налоги поступали как в мирное время, а золотой запас Госбанка возрос за год на 150 млн рублей и превышал количество банкнот в обращении. Военные расходы (составившие за первый год войны около 600 млн рублей) были покрыты отчасти свободной наличностью казначейства (бюджетными остатками прошлых лет), отчасти займами»[13].
Однако в этих утверждениях лишь проявлялась типичная пропасть между властью и народом, богатыми и бедными. У тех, кто имел банковские вклады, драгоценности в шкатулках «на черный день» и прочие активы, особых финансовых затруднений действительно не возникло. Фабриканты всегда могли оптимизировать расходы и сократить убытки за счет рабочих и пожить за счет старых запасов. Война, как всегда, ударила по самым малообеспеченным слоям, тем, кто жил от получки до получки.
В январе 1905 года статистическое отделение Московского земства обратилось к своим корреспондентам в деревнях с рядом вопросов, выясняющих влияние войны на промысловую, земледельческую и торговую жизнь населения. В результате был собран уникальный социологический материал с мест. 75 % корреспондентов заявили, что война так или иначе очень тяжело отразилась на жизни. «Отхожие промыслы почти что прекратились, так как рабочих нигде не берут, – сообщалось из Можайского уезда. – Фабричные живут дома без дела». «Число лиц, уходящих на заработки, уменьшилось: нигде не берут, везде уменьшилось производство, – писали из Дмитровского уезда. – Хозяева фабрик, видя большое предложение рабочих рук, строже относятся к фабричным и за всякие пустяки штрафуют и рассчитывают». «Тяжелую годину переживают крестьяне: ушедшие на работу в Москву возвращаются домой, потому, что почти во всех мастерских работы сокращаются или даже прекращаются вовсе, – писал корреспондент из Богородского уезда. – Местные фабрики сокращают производство: фабрика Макаровой в Серпухове не работает по понедельникам и предполагает в скором времени не работать и по субботам». «Война отразилась очень плачевно на местных кустарных промыслах, так что многие хозяева принуждены прекратить свою работу вовсе, – сообщали из Верейского уезда. – Торговля в настоящее время заметно упала, на ярмарках и базарах покупается только крайне необходимое».
