Начштаба капитан Стрелин вызвал меня и сказал:
— Никонов, на тебя жалуются, что загрузил всю подводу, другим некуда положить. Иди разберись и доложи.
Посмотрел, а там вся подвода загружена кусками мяса, нарубленными бойцами, от павших с голоду и погибших здесь лошадей. Доложил капитану, он выругался и больше ничего не сказал. Понимал, что опять идем на голодовку.
Страшно читать эти свидетельства Ивана Дмитриевича Никонова — простого участника наступления.
В отличие от генеральских реляций все тут оплачивается собственной кровью, и катастрофа обретает истинные очертания, когда в высоких штабах еще и не задумываются о беде.
Поразительно, но командир взвода с передка, уткнувшийся в снег и не поднимающий головы из-за непрекращающегося огня противника, представляет себе картину событий и предвидит последствия их гораздо полнее и вернее, нежели фронтовые стратеги.
Много времени спустя тогдашний командующий войсками Ленинградского фронта генерал М.С. Хозин напишет, что «в результате январских боев войска 54-й армии продвинулись незначительно. Столь же незначительными были и успехи войск Волховского фронта. За 15 дней его 59-я и 2-я Ударная армии смогли продвинуться на 5–7 километров. Фронт израсходовал вторые эшелоны армий, и развивать дальше наступление было нечем. Войска понесли большие потери, многие бригады надо было выводить в резерв и пополнять. Танковые батальоны остались без танков (на Волхове приходилось 2–3 танка на километр фронта), артиллерия израсходовала все боеприпасы. Таким образом, результаты пятнадцатидневного наступления были незначительными. Только в конце января — начале февраля войскам 2-й Ударной армии и 59-й армии удалось прорвать вражеский фронт и в течение февраля вклиниться на 75 километров».
И вроде бы все верно тут, но разве присутствует и в этом генеральском изложении событий хотя бы тень той трагедии, которую пережил и описал связист Иван Никонов?
Положение складывалось безотрадное…
Спустя неделю кровопролитных боев удалось пробить брешь в немецкой обороне. Произошло это у Мясного — запомним это название! — Бора. В прорыв сразу ввели тринадцатый кавалерийский корпус генерала Гусева, а следом за кавалеристами втянулись и остатки 2-й Ударной армии. Коммуникации ее в горловине прорыва прикрыли 52-я и 59-я армии.
«Перебрались на западный берег Волхова, — записал фронтовой хирург А.А. Вишневский в своем дневнике 25 января 1942 года. — Справа и слева от нас немцы. Наши войска вытянулись в виде серпа с острием, направленным к станции „Любань“. Холод дикий. На дороге стоит человек на коленях. Он тихо склоняется и падает, видимо, замерзает».
Уже тогда было ясно, что наступление провалилось. Измотанные в тяжелых боях дивизии не способны были даже расширить горловину прорыва — о каком же прорыве блокады Ленинграда могла идти речь?
Но это если руководствоваться здравым смыслом.
У Мерецкова были свои резоны. Мерецкову надо было докладывать в Ставку, и он требовал, чтобы армия продолжала наступать.
В те дни, когда под Москвой генерал Власов беседовал с корреспондентами о стратегии современной войны, 2-я Ударная армия, уклоняясь от Любани, где оборона немцев была сильнее, все глубже втягивалась в пустыню замерзших болот, в мешок, из которого ей уже не суждено было выбраться.
Тогда А.А. Власов ничего еще не знал об этой армии, как ничего не знал и о генеральском пасьянсе, раскладываемом в здешних штабах…
Между тем бодрые доклады М.С. Хозина и К.А. Мерецкова не ввели И.В. Сталина в заблуждение. Ужев феврале он начал понимать, что первоначальный план деблокады Ленинграда провалился и в него необходимо вносить коррективы.
Согласно Приказу Ставки от 28 февраля 1942 года, необходимо было закрепить те скромные успехи, что удалось достигнуть в результате наступления, и, взяв силами 2-й Ударной армии Волховского фронта и 54-й армии Ленинградского фронта станцию «Любань», окружить Любань-Чудовскую группировку немцев.
Стратегически решение было безукоризненным. Войска армий стояли в 10–12 километрах от Любани, и не вина Ставки, что и эта скромная задача оказалась неосуществленной. В Ставке не могли знать, что это только по докладам М.С. Хозина и К.А. Мерецкова 2-я Ударная и 54-я армии продолжали оставаться боеспособными.
//__ * * * __//
Рассказ Ивана Никонова. Продолжение.
Полк направился не на позиции Спасской Полисти, а левее к Мясному Бору, за шоссейную и железную дороги. Как я узнал после, оставалась задача окружения Чудовской группировки немецких войск силами 2-й Ударной армии и соединения с войсками 54-й армии.
Первый батальон подавил сопротивление немцев на Керести. Далее полк двинулся к Финеву лугу. Паек давали сухой: в пачках кашу или гороховый суп. Противник оказывал сопротивление особенно у населенных пунктов, но больших оборонительных сооружений у него здесь не было, и он после боя отходил, а мы продвигались успешно.
Повернули правее лесами к железной дороге и встретили большое сопротивление.
Вели бои.
Я продвигался со связью с передовыми рядами пехоты, так как в батальонах связи уже не было. Продвинулись ближе к железной дороге, здесь у немцев была организована и устроена хорошая оборона.
В основном из-за недостатка боевых средств и невыгодных позиций опять имели значительные потери состава. Против нас была слышна стрельба 54-й армии, продвигавшейся к нам на соединение.
Утром послал Гончарука в тыл полка к повозке, чтобы взял один аппарат для замены поврежденного пулей. Ждем, ждем, его все нет. Во второй половине дня звонят по телефону. Отвечаю: «Слушаю». Из заградотряда спрашивают:
— У вас боец Гончарук есть?
— Есть.
— Где он сейчас?
— Послал к повозке за аппаратом, до сих пор нет.
— Почему он ходит в немецкой шинели?
— Свою сжег, снял с убитого немца и носит, пока свою не достанет.
Через некоторое время идет Гончарук, ругается.
— Вот, — говорит, — тыловые крысы задержали меня, посадили под охрану и держат. Не верят, что я свой, русский. Немцев не видят, так своих ловят.
Обмундирование у состава было такое: ватный костюм, шинель, валенки и шапка-ушанка с ватным верхом. Ватная одежда горела быстро, как открытый порох. Потушить ее было трудно. Когда при переходах удавалось погреться у костра, бойцы дремали и сжигали одежду или валенки. Для замены снимали с убитых, еще не окоченевших. Были случаи, когда еще только ранен, живой, а с него уже валенки снимают. Он говорит:
— Я живой, а ты уже валенки стаскиваешь.
Когда талых трупов не было, некоторые отрубали или отламывали ногу и у костра стаскивали освобожденные валенки.
Так было всю зиму.
Потом с этого участка нас сняли и направили на продвижение вперед. В лесной местности большого сопротивления не было. Отдельные части для прикрытия отстреливались.
Когда мы опять подошли к железной дороге, комроты Маликов немного отклонился от пути пехоты, попал на засаду или кукушку и был убит. Из офицеров в роте остался я один.
К ночи подошли к железной дороге, оставалось метров сто. Любань находилась от нас по карте километрах в шестнадцати. Ночь была очень морозной. Командир полка с комиссаром выкопали маленькую ячейку и поместились в ней. У нас нечем было копать землю, мы замерзали. Чувствую, до утра мы замерзнем совсем.
— Давайте копать штыками себе ячейку, — говорю, — потом закроем палаткой и будет теплее.
Отошел несколько метров от КП и стал копать. Хорошо взялся за это и пожилой боец Пономарев.
После начали помогать и другие. А боец Воронов молодой, здоровый, только что окончивший московский институт, сидит мерзнет, из носа бежит.
— Помогай, — говорю, — будешь работать, немного отогреешься, потом под палаткой будет теплее.
Но он не стал работать и замерз.
Немец занимал укрепленную позицию по насыпи железной дороги. Он имел все виды оружия, и боеприпасов было у него достаточно. А мы утром пошли в наступление с неполным составом полка, с пулевым оружием и недостатком боеприпасов. Поэтому успеха не добились и понесли большие потери.
Командование отошло назад от переднего края обороны на полтора километра и организовало там командный пункт. Нас оставили на переднем крае, как пехоту, которой осталось совсем мало. Яму свою мы еще раскопали и сделали землянку. Землю набросили в сторону противника. Сверху заложили палками толщиной 5–7 сантиметров и засыпали тонко землей, оставив одно отверстие, чтобы залезать туда. Землянка не возвышалась, а была ниже насыпи земли.
Пехоты здесь не было, и мы держали оборону, как пехота. Имели ручной пулемет. Вправо были наши дежурные точки, а далее — пехотные точки по фронту. В землянку вмещалась смена в три ряда, человек девять. Внизу даже вспотеешь, а один сидит в отверстии, дежурит под палаткой с пулеметом…
