Крюгер приподнял бровь и посмотрел на него, как взрослые смотрят на расшалившегося не в меру ребенка.
– Прости, Эрнст, – тихо сказал Данвиц. – Видимо, шнапс ударил мне в голову. Я давно не пил.
– Ничего, ничего, – примирительно ответил Крюгер. – Вы фронтовики, имеете право на свои маленькие привилегии… За твое здоровье, Арним, и за успех твоей поездки в Растенбург. – Он медленно выцедил не более четверти налитой ему рюмки.
Смысл второй половины здравицы дошел до сознания Данвица не сразу. А когда дошел, моментально вернул его к тому, что было для него самым важным.
– Ты… знаешь, что меня вызывают в ставку? – удивленно спросил он, наклоняясь к плечу Крюгера.
– Знаю, – коротко ответил тот.
– Но зачем?
Крюгер пожал плечами.
– Кто именно вызывает меня? – продолжал допытываться Данвиц, пользуясь тем, что в зале стало уже шумно. – Сам фюрер?
Крюгер снова пожал плечами:
– Ты слишком многого требуешь от меня. Я не имею доступа в зону номер один.
– В какую зону?
– В ту, где находится личная резиденция фюрера.
– Ты имеешь в виду Бергхоф?
Крюгер нахмурился:
– Это не застольный разговор, Арним.
Данвиц смущенно умолк. «Я и вправду разучился пить, – негодуя на себя, подумал он. – Убивать, вешать людей, сжигать города и села научился в совершенстве, а по части выпивки явно отстал. Дурак, задаю вопросы, за которые в былое время сам бы жестоко одернул любого. К тому же нелепо предполагать, что фюрер руководит боевыми действиями из далекого Бергхофа…»
Только сейчас Данвиц вспомнил, что за два-три месяца до нападения на Россию подразделения Тодта начали строить для фюрера специальный командный пункт. Место строительства – где-то в Восточной Пруссии – держалось в абсолютном секрете. Это считалось строжайшей государственной тайной, и вряд ли в то время был посвящен в нее кто-либо, кроме Геринга, Бормана и Гиммлера. Сам Гитлер, на памяти Данвица, ни разу не выезжал туда.
Вспомнилось и то, что перед самым началом войны с Россией о новой ставке фюрера ходили шепотом передаваемые легенды. Рассказывали, что где-то в дремучем лесу построено несколько десятков казематов, связанных бетонным шоссе, что под ними расположен целый подземный город. Болтали о какой-то металлической башне, появляющейся вдруг из озера, и о катере, выплывавшем из нее, о подземных ангарах и о заминированных пространствах, о пулеметах, фотоэлементах и микрофонах, фиксирующих каждый шаг, каждое слово, произнесенное в ближайшей округе.
Ходил и еще один, совсем уж зловещий слух. Будто перед самым нападением на Советский Союз фюрер пригласил в Берлин большую группу инженеров – строителей нового командного пункта – якобы для вручения им наград. Но случилось несчастье: специальный самолет, в котором они летели, взорвался в воздухе…
Где именно располагается этот таинственный командный пункт, с которого фюрер руководит гигантской битвой, никто и никогда Данвицу не говорил. В коротком разговоре с фон Леебом, помнится, тоже мелькнуло слово «Растенбург». Тогда Данвиц пропустил его мимо ушей – все мысли были устремлены к главным для него вопросам: «Зачем вызывают в ставку? Прочел ли фюрер письмо?» Но теперь, повторив это же слово, Крюгер заронил в него смутную догадку.
В Германии есть небольшой город Растенбург. Некогда на месте нынешнего городка возвышалась крепость тевтонских рыцарей. Об этом можно прочесть в любом учебнике по истории Германии. Неужто этот старинный городишко где-то вблизи Советской Прибалтики имеет какое-то отношение к нынешнему местопребыванию фюрера?..
Данвиц тряхнул головой, точно пытаясь таким образом изменить ход своих мыслей. Налил себе еще рюмку шнапса и залпом выпил.
– Я же говорил, что ты огрубел! – услышал он голос Крюгера. – Для первого тоста истинно немецкий шнапс приемлем. Но зачем же накачиваться этим пойлом, когда на столе прекрасные французские вина?
Он подхватил за горлышки разом две бутылки и, подражая официанту, услужливо спросил Данвица:
– Что прикажет господин оберст-лейтенант к рыбе? Сотерн? Пуи?..
В зале становилось все шумнее. Голоса быстро пьянеющих людей, звон бокалов, передвигаемых тарелок и блюд сливались в оглушающую какофонию.
В этом звуковом сумбуре было что-то тревожащее, и Данвица стали одолевать сомнения. До сих пор он подсознательно верил, что письмо его встречено благосклонно. Но теперь подумалось: «А почему, собственно, у меня такая уверенность? То, о чем рассказали мне Бреннеке и фон Лееб, когда мы стояли втроем у карты в кабинете фельдмаршала, во многом меняет суть дела. Не исключено, что мои предложения расходятся с планами фюрера…» И Данвиц почувствовал, как по спине его проползла юркая, холодная змейка.
«Но нет! – попытался он успокоить себя. – Даже при таком роковом стечении обстоятельств фюрер не заподозрит меня в инакомыслии. Он знает, как я предан ему. Ведь я был…»
Но тут же он сам разрушил этот свой довод: «Да, я был среди близких к фюреру людей. Однако с тех пор утекло много воды. Я вышел из строя приближенных, и ряды, наверное, сомкнулись…»
Как утопающий, он ухватился за новую спасительную соломинку: «Тогда зачем же меня вызывает Шмундт? Чтобы наказать за дерзость? Но для этого не нужен вызов в ставку. Достаточно было бы трех-четырех слов, переданных по телеграфу…»
– Эрнст! – взмолился Данвиц, наклоняясь к потягивающему белое французское вино Крюгеру. – Вспомни, мы были когда-то друзьями. Дай мне слово друга, что ты действительно не знаешь, зачем меня вызывают.
Крюгер на мгновение оторвался от своего бокала, вполоборота посмотрел на Данвица:
– У тебя сдают нервы, Арним. Впрочем, изволь: я не знаю…
А в зале стоял дым коромыслом. То один, то другой из перепившихся офицеров вскакивал с места, тщетно пытаясь перекричать остальных, произнести очередной тост.
«К черту! – мысленно воскликнул Данвиц. – К черту все эти беспричинные тревоги! Я жив! Я еду в ставку фюрера. Это главное. А на остальное – наплевать. На все наплевать!»
В этот момент какой-то грузный полковник ударил ладонью по столу и гаркнул с невероятной силой:
– Ахтунг!
На мгновение шум смолк. Все взгляды устремились вдруг на толстого полковника. Он нетвердо стоял на ногах, водил из конца в конец зала помутневшим взглядом и запел неожиданно визгливым фальцетом:
Дрожат одряхлевшие костиЗемли перед боем святым,Сомненья и робость отбросьте —На приступ! И мы победим…
Десятки голосов вразнобой подхватили эту популярную среди нацистов песню. В нестройном этом хоре Данвиц как бы со стороны услышал и себя. Он пел вместе со всеми и, как все, старался перекричать других:
Нет цели светлей и желанней,Мы вдребезги мир разобьем,Сегодня мы ваяли Германию,А завтра всю землю возьмем!
Потом все орали «Хайль Гитлер!» и «Зиг хайль!». Кто-то с размаху бросил на пол бокал, его примеру последовали другие.
Над самым ухом Данвица прозвучал совершенно трезвый голос:
– Может быть, с нас хватит?
Данвиц повернул голову и встретился с иронически-брезгливым взглядом Крюгера. Тут же заметил, что ни Бреннеке, ни других генералов за главным столом уже нет. Только в дальнем его конце какие-то два полковника с заложенными за воротники мундиров облитыми вином салфетками распевали теперь уже «Лили Марлен», дирижируя зажатыми в руках вилками.
– Пойдем, – сказал, поднимаясь, Крюгер, – здесь становится скучно.
Они вышли из зала. Охранники в черных мундирах вытянулись и щелкнули каблуками.
Крюгер, посмотрев на часы, предложил:
– Хочешь партию в бильярд?
И, не дожидаясь ответа Данвица, направился к одной из полуоткрытых дверей.
В бильярдной было пусто. Свешивающаяся с потолка лампа под большим матерчатым абажуром освещала зеленое сукно стола и аккуратно сложенные на нем в равнобедренный треугольник тускло поблескивающие шары.
