Читаем без скачивания Живой пример - Зигфрид Ленц

— Ладно, — соглашается Хеллер, — я, правда, не знаю, за что должен извиняться, но, как только вернусь из города, пойду и сделаю это, я подам руку этому люнебургскому безумцу, мечущему громы и молнии, дабы мы вместе могли допеть до конца наш трехголосый канон о живом примере. А пока я рискую потерять кое-что совсем другое.

Рита Зюссфельд растерянно смотрит на него, она рассчитывала на другое решение, ей придется еще раз поговорить с Пундтом, минутку, она его предупредит, после чего, если Хеллеру это удобно, она может захватить его в город, поскольку ей все равно куда ехать. Хеллер согласен, он уже заранее выходит к машине, машина не заперта, она остается незапертой на всю ночь — открытые машины никого не интересуют, утверждает Рита Зюссфельд, и она готова доказать, что ее психологический опыт имеет успех.

Сеет слабый, но частый дождик. Видимость скверная. Ноябрьский воздух какой-то липкий, в нем не взлетает даже пылинка, даже невесомая пушинка — все липнет к земле. Копоть и сажа облепили стекла машины, по ним можно чертить пальцем.

К Штефансплац? Пожалуйста, едем к Штефансплац.

Ветровое стекло покрылось грязью, Хеллер вытаскивает из ящичка для перчаток тряпку и начинает протирать стекло, все больше свою сторону, но в азарте залезает и на сторону Риты Зюссфельд, в губах у которой зажата подрагивающая сигарета.

— А все-таки у вас преимущество, — говорит Хеллер, — «дворник» на вашей стороне работает.

Рита Зюссфельд пожимает плечами.

— Ну, если и он откажет, — отвечает она, — придется вам опустить стекло и указывать мне путь, вот мы и выйдем из положения.

За пеленой дождя и копоти, за клубами выхлопных газов Хеллер видит гамбургский Дом радио и, рядом с привратницкой, бронзовую скульптуру — распростертый на грязном газоне человек, воздевший к небу руки.

— Он воздел руки к небу, возмущенный их передачами, — говорит Рита Зюссфельд.

Хеллеру эта шутка знакома, он помнит ее еще по тем временам, когда сам был постоянным участником дискуссий на политико — педагогические темы, не очень покладистым участником, поэтому его побаивались; по договоренности с редактором передачи именно он разжигал в споре страсти, подхлестывал спор. А Дом радио всегда представал перед ним как громадная стройка, окруженная клеткой лесов, оккупированная каменщиками, бетонщиками и малярами; вот и сегодня они трудятся не покладая рук, возводят крытые переходы, закладывают сады на крыше и заливают бетоном углубление для пруда, в котором даже те золотые рыбки, что более восьмидесяти сантиметров в длину, будут чувствовать себя превосходно.

Рита Зюссфельд и Хеллер едут по Ротенбаумшоссе, там, в конце, без хлопот можно свернуть вправо, обогнув вокзал Дамтор. А где же знакомые развалины, думает Янпетер Хеллер, где закусочная; ничего этого он не видит, так как в нужную минуту ему все загораживает огромный автофургон, который Рита Зюссфельд пытается объехать то слева, то справа. Автофургон нагружен матрацами, борта его рекламируют матрацы доктора Гротаппеля: И в солнышко и в гром — мы обещаем сон.

О этот язык рекламы, думает Хеллер и говорит, указывая большим пальцем на рекламу матрацев:

— Надо бы заняться языком рекламы.

— И ее действенностью, — роняет Рита Зюссфельд.

— Вместо бородатых примеров надо бы включить в хрестоматию главу: язык и действенность рекламы. Но тогда господин Пундт наверняка тотчас воспользуется своим обратным билетом.

— Я знаю его более десяти лет, — говорит Рита Зюссфельд, — он талантливый педагог, и не говорите о нем ни чего дурного.

— Зато в политическом смысле, — твердит свое Хеллер, — в политическом смысле он, мне кажется, впитывает в себя все подряд, точно промокашка.

Тут ему приходится обеими руками схватиться за крышку ящичка для перчаток, машина буксует, скользит, ее заносит на сырых трамвайных рельсах, а ее пассажиры вот-вот испытают, каковы матрацы доктора Гротаппеля, однако перед самым светофором Рите Зюссфельд удается вывернуть машину, сойти с рельсов и затормозить. Не заметив ни напряженного оцепенения Хеллера, ни его испуга, она с удовлетворением замечает:

— При гололеде и в дождь следует запретить двустороннее движение.

Хеллер машинально соглашается с ней, думая при этом, насколько же действительно спокойней было бы, если бы по противоположной стороне им навстречу не мчались, угрожающе рыча, такси, грузовики, а главное — два цементовоза с вращающимися барабанами, точно готовые сглотнуть маленькую ядовито — зеленую машину.

Но впереди, видимо, что-то случилось; полицейские, стоя на мостовой, движениями рук приказывают водителям ехать медленней, чуть дальше Хеллер и Рита Зюссфельд видят редкую цепь полицейских, принимающую на себя поток медленно движущихся машин и меняющую на правление их движения; все машины, следуя указанию вытянутых вправо рук, сворачивают в соседнюю улицу, все, но не Рита Зюссфельд; слегка вздохнув, она рывком берет несложное препятствие, прорывается сквозь редкую цепь полицейских, и, так как вообще не придает ни малейшего значения зеркалам заднего вида, то никогда и не узнает, что два полицейских, тренированным прыжком отскочив в сторону, бегут затем метр — другой за ней, машут, грозят и в конце концов довольствуются тем, что записывают номер ее машины. Но Рита уже мчится дальше, едет одна по пустой улице, без встречного потока машин; правда, Хеллер, глянув назад, предупреждает:

— А ведь у вас будут неприятности.

На что Рита Зюссфельд отвечает, что только — только началась Неделя дружбы с полицией.

Вот как просто удается им проехать мимо вокзала Дам — тор; оказывается, когда улица принадлежит тебе одной, вполне можно без дурных последствий подчиняться установленным правилам, а вообще-то в таком хорошем темпе до Штефансплац в другое время не добраться. Дорогу на Штефансплац не преграждает никто, но Штефансплац запружена народом. Им навстречу движется стена, неудержимо перемещающаяся дюна, над которой, точно самодельные дорожные знаки, возвышаются лозунги и плакаты. Веселый гнев движет толпой, а по лицам демонстрантов видно, что они сами себе не верят — слишком легко добились они своего, овладели улицами, прервали движение, смели все преграды. Взявшись под руки, самоуверенные юноши и девушки медленно шагают сквозь дождь и, скандируя, повторяют то, чего требуют их лозунги и плакаты: отмены повышения цен на школьные проездные билеты. Они требуют справедливости, они просят войти в их положение. Вместо того чтобы содействовать научной работе и образованию, городские власти поднимают стоимость проезда к местам обучения, повышая цены за проезд в трамваях, метро и городской электричке. Серия карикатур изображает Гамбург на пути к запустению.

Возглавляет колышущуюся колонну парень с мегафоном и прической под маори; пятясь задом перед демонстрантами, он взмахами руки заклинает, призывает всю массу скандировать:

— Гос- по-да — се-на-то-ры — мы — про-сим — вас — пфен-ни-ги — не — от-ни-май-те — у — нас!

Вот так, пятясь задом, парень проводит рукой по маленькой машине, в которой сидят Хеллер и Рита Зюссфельд; тому, кто сейчас наблюдает демонстрацию с высоты птичьего полета, с крыши центрального почтамта, к примеру, и видит, как ряд за рядом, обтекая маленькую машину, затягивает ее, тому не может не прийти на ум сравнение с судорожно сокращающимся желудком, куда что-то вталкивают, а он с трудом засасывает это что-то внутрь и переваривает, да, верно, машина точно чем-то обволакивается, ее, кажется, уже раскачивают волны демонстрантов, этакий проглоченный, но непереваренный посторонний предмет, который желудок позже все равно выбросит.

Но хоть машину качает, хоть ее болтает и трясет, она не опрокидывается, стекла не бьются, языки пламени не освещают праведного, все объединяющего и движущего вперед гнева; внезапно дверца машины приоткрывается, медленно, правда, преодолевая сопротивление текущего мимо потока, и наружу протискивается человек в расстегнутом плаще, под которым виднеется бордовый свитер. Он едва нащупывает под ногами почву, стоит мгновение с перекошенным лицом, но тут же катящаяся масса впитывает его в себя, увлекает за собой, его подхватывают под руки, и вот он уже новое звено в общей цепи, вернее сказать, старая скоба, которую, раз уж она годится, так и быть, снова пустили в ход. Сравнение это вполне справедливо, ибо тех, кто подхватил Хеллера под руки и тащит дальше, даже бороды и косматые бакенбарды не приближают хоть сколько-нибудь к возрасту Хеллера, — все они куда моложе, им бы по праву следовало относиться к нему как к представителю противной стороны, но какое-то внутреннее чутье подсказывает им, что, несмотря на разницу в возрасте, он один из них, их единомышленник, ибо возмущение его вспыхивает именно в тот миг, когда в нем оказывается надобность.