Ее молитвы стали бессвязными, когда она онемевшими пальцами расстегнула ему ширинку.
У него был большой и мраморно-белый пенис. Он торчал, но крови в нем не было. У нее во рту он был холоден и ощущался мертвым, хотя притворялся живым. Лицевые мускулы Дениз заработали, и казалось, что сейчас она вывихнет себе челюсть. Страх сменился стыдом, потом загорелся ненавистью. Она попыталась заставить зубы сомкнуться на этом мерзком мясе, лезущем в горло, но тело ей не повиновалось. Она чуть не захлебнулась рвотой, когда головка пениса коснулась миндалин.
Наконец Моргану надоело оральное изнасилование, и он ослабил контроль над ее телом. Дениз рухнула на середине сосущего движения. Горло жгло желчью, скулы болели. Щека Дениз лежала на суконной штанине Моргана, и его ширинка была мокра от ее слез и слюны. Слышалось урчание мотора машины, бесцельно кружащей по улицам Лондона.
Морган опрокинул Дениз на спину. Она была в шоке и не реагировала на то, что он с ней делал. С отстраненным интересом она смотрела, как он рвет на ней одежду. Руки у него были холодные. Руки мертвеца.
Он приподнял ее руку, повернул к себе локтевым сгибом. Холодные сухие губы сомкнулись над пульсом. Он одновременно вонзил клыки ей в кожу и вдвинулся между ног.
Дениз испустила крик, и он был так пронзителен, что собаки в округе завыли от сочувствия.
Ужас того, что с ней происходит, смел барьер, который воздвиг ее разум для защиты. Все, что называлось Дениз Торн, исчезло в насилии этого князя демонов.
И родилась я.
Первым моим ощущением была боль – боль от кровавых поцелуев Моргана в локтевом сгибе, боль от холодного как лед члена, бьющего в мое скользкое от крови влагалище. Его сперма жгла серной кислотой. Он еще несколько минут после своего оргазма колотился в мой окровавленный и избитый пах, потом ему эта игра надоела.
Я перестала существовать, как только он вытащил свой инструмент. Он застегивался и не заметил, что я еще жива.
Я не могла пошевелиться. Только что родившись, я была охвачена неодолимой слабостью. Одежда Моргана была измазана кровью, слизью и спермой. Он любил трахаться по-грязному.
Машина остановилась, дверцы открылись сами. Морган выбросил меня в канаву, как выбрасывают на ходу обертку от еды. Подо мной разбилась какая-то бутылка, но я ничего не почувствовала. Я умирала.
Смерть – вещь забавная. Она раздувает последние искры самосохранения в адский огонь. Как-то я смогла найти в себе силы выползти на тротуар. Вцепляясь ногтями в трещины мостовой, я подтягивалась дюйм за дюймом. Только все время руки соскальзывали от крови.
Хотя я была избита ужасно, больше всего ныл и зубы. Боль в верхней челюсти сводила меня с ума, заглушая боль всех прочих ран.
Я помню голос мужчины, вскрикнувшего «Ой!», и помню, как задрожал у меня под животом тротуар, когда он побежал ко мне. Но самое последнее, что я помню, когда провалилась в забытье, – странное покалывание в кончиках пальцев, будто по ним мурашки ползут. Но это не были мурашки. Это менялся узор.
* * *
Очнулась я через девять месяцев, но дело не в этом. Дело в том, что я очнулась пустой.
Не полностью «чистым листом»: я знала, что два плюс два будет четыре, я могла говорить и понимать по-английски, и я знала все слова из «Земляничные поляны навсегда». Но кто я такая и откуда – здесь был полный пробел.
Поначалу это меня не волновало. Я очнулась на больничной кровати с трубками в носу и капельницей на руке. Проснулась я с мыслью: «Пора отсюда убираться». Я не знала своего имени, не знала даже возраста, но знала, что в этом месте мне оставаться больше нельзя. Пора уходить.
Я впервые за девять месяцев села, и суставы заскрипели, как сухое дерево. При каждом сокращении мышц болели икры и спина, но эта боль казалась очень далекой. Нечувствительные пальцы вытащили погруженные в ноздри трубки. Не обращая внимания на капающее из верхней губы тепло, я схватилась за иглу, торчащую над запястьем. Еще одна вспышка холодного света, и комнату наполнил запах соленой воды.
Пару минут я возилась с бортом кровати. Потом что-то щелкнуло, и он открылся. В паху вспыхнула резкая боль: это я довольно грубо извлекла из себя катетер.
Голова была тупая и кружилась. Может быть, это бегство мне снилось. Я опустилась на пол и огляделась, качаясь на тонких неуверенных ногах, как новорожденный теленок.
Я была в больничной палате. По обе стороны от меня шли ряды кроватей, на которых лежали безмолвные холмики тел под одеялами. Я побрела к двери, всматриваясь в полумгле в своих соседей по палате. Они лежали, свернувшись, как огромные зародыши, только пуповина отходила у них от рук. Была ночь, и свет был выключен, но спящим это было все равно. В этом отделении всегда ночь.
Я вышла в коридор. На пороге я запнулась, смаргивая слезы. Свет в холле резал глаза, но я сгорбилась и пошла дальше.
Пока что я не видела ни одного врача, сестры или пациента, но ощущала их близкое присутствие. Мне не хотелось, чтобы меня обнаружили. Не хотелось больше ни одной минуты оставаться в этой антисептике и ярком свете. Об дверь пожарного выхода я ударилась раньше, чем ее увидела, а потом разглядела полувылинявшие буквы «ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД». Обеими руками я потянула ручку, болезненно ощущая свою слабость.
Мне в лицо ударил холодный воздух со слабым дождем. Выйдя на лестничную площадку, я всей грудью втянула свежий ветер. Металлическая дверь была вся в пятнах погашенных сигарет. Очевидно, интерны ходят сюда покурить. Если я тут еще проторчу, смогу сама в этом убедиться.
Я начала долгий спуск к улице; тело стало наконец пробуждаться. Боль и неловкость перестали ощущаться где-то далеко. Из ноздрей текла кровавая слизь, руки стали оранжевыми от смеси крови и ржавчины. Было зверски холодно, а на мне была только застиранная больничная рубашка. Ноги сводило судорогой, и я боялась, что потеряю равновесие и хлопнусь вниз, в переулок.
Казалось, что целый час я добиралась до низа пожарной лестницы. Ноги дрожали, меня трясла лихорадка. Я стояла в десяти футах над улицей и не могла сообразить, как освободить лестницу. Дергая ее замок, я плакала от досады и страха, что меня сейчас поймают.
Потом я попыталась спуститься на тротуар. Чувство было такое, что руки вывихиваются из суставов. Может, так оно и было. Все посерело, пальцы соскользнули. Потом я помню, что лежу на спине посреди мусорных баков и вижу только полоску ночного неба, зажатую между двумя старыми домами. Моросит, и дождь капает мне на лицо.
Я встала и потащилась прочь. Куда идти, я понятия не имела, но знала, что надо уйти отсюда. Лондон – город древний, полный извилистых улиц и тупиков. Там легко заблудиться. Не знаю, сколько времени бродила я по задворкам, избегая света и оживленных улиц, но когда я упала в дверях, был уже рассвет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
